Тайная страсть офицера (СИ) - Ви Чарли

– Мало ли что ты сказал! – я чувствую, как по щекам текут слёзы, и ненавижу себя за эту слабость. Но остановиться не могу. – Ты вообще мне ничего не обещал! Сказал: «Подумаю, поговорю со своими». А если бы твои сказали: «Нет, не помогай»? Ты бы тогда что? Сдал бы меня отцу и делал вид, что ничего не было?

Он молчит. И это молчание – хуже любых слов.

– Вот видишь! – я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. – Ты даже сейчас не говоришь ничего определённого. А я должна рисковать? Должна сидеть и ждать, когда ты соизволишь принять решение? А если ты решишь не в мою пользу – мне что, до конца жизни в этом доме гнить?

– Я не говорил, что решил не в твою пользу.

– Но и не сказал, что решил в мою!

Мы смотрим друг на друга. В машине тихо, только двигатель урчит. Я вся дрожу то ли от холода, то ли от нервов. А он сидит, сжав руль так, что костяшки побелели.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – говорю я уже тише. – Да. И поэтому сбежала.

Голос сел. Я чувствую себя опустошённой, вся злость куда-то испарилась, осталась только усталость и этот противный ком в горле. Слёзы всё ещё текут, но я уже не пытаюсь их вытирать.

Арсений молчит. Только смотрит на меня.

– Ты даже не представляешь, каково это – жить в постоянном страхе, – говорю я, глядя в сторону, на тёмные силуэты деревьев за окном. – Когда каждый день может стать последним. Когда ты просыпаешься и думаешь: а вдруг сегодня тебя похитят? Или убьют? Или просто запрут в подвале, как в прошлый раз?

Он вздрагивает. Едва заметно, но я замечаю.

– В прошлый раз? – переспрашивает он тихо.

Я киваю. Сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Мне пятнадцать было. Папа тогда с какими-то людьми не поделил что-то. Они решили надавить на него через меня. Поймали после школы, засунули в машину, мешок на голову... – я замолкаю, потому что воспоминания накрывают с головой. Тот запах – сырой подвал, гниль, чужая немытая кожа. Тот голос – хриплый, с присвистом: «Не бойся, девочка, мы тебя не тронем, если папа заплатит». И липкий страх, от которого невозможно спрятаться. Он внутри сидит, до сих пор.

– Соня, – его голос становится мягче.

Я не смотрю на него. Не могу.

– Месяц я там просидела, – продолжаю я. – Месяц в подвале, без окон, без света. Кормили раз в день. Разговаривать запрещали. Я думала, что умру там. Но папа меня вытащил... Тогда он и решил, что я буду сидеть дома.

Я вытираю слёзы, но они всё текут.

– С тех пор я взаперти. Школа – с репетиторами. Друзья – под контролем охраны. Даже в магазин – только с Вадимом. Или с тем, кто его заменит. А ты говоришь – «сбежала». Да я каждый день сбегаю. В своих мыслях, в рисунках, в мечтах. Но это ведь не жизнь. Я море хочу увидеть...

В машине тихо. Только двигатель урчит и мои всхлипы, которые я уже не могу контролировать.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – повторяю я шёпотом. – Но я устала быть одна, устала бояться. И когда ты появился... когда я тебя увидела в том хостеле, когда ты меня схватил... я испугалась. А потом ты меня отпустил. Не убил, не сдал, просто... отпустил. И когда ты пришёл к папе, я подумала, может, ты не такой. Может, ты тот, кто поможет.

Поворачиваюсь к нему. Нахожу в себе силу, чтобы посмотреть в глаза. Хотя знаю, что сейчас выгляжу. Глаза краснеют и отекают после слёз всегда.

– Ну что ты молчишь? Отчитай теперь меня. Скажи, какая я дура, – вздёргиваю подбородок и смотрю с вызовом.

А он тянет ко мне руки, прижимает к себе и шепчет тихо.

– Глупая ты. Девчонка ещё.

Вроде оскорбил, а мне грудь разрывает от его нежности и того, как он гладит мои волосы. Прижимаюсь лицом к его груди. Сила в нём чувствуется, настоящая, мужская. Хочется спрятаться у него на груди, скрутиться клубочком, как кошка и не уходить.

Глава 11

(Арсений)

Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело всё ещё вздрагивает от рыданий. Маленькая, тёплая, беззащитная. В моих руках. И от этого ощущения внутри разливается что-то такое, чему я даже названия не знаю.

– Глупая ты, – шепчу я, гладя её по волосам. Они мягкие, пахнут ванилью и яблоками, этот запах уже въелся мне в подкорку. – Девчонка ещё.

Она всхлипывает, утыкается носом мне в грудь, и я чувствую, как её пальцы вцепляются в мою куртку. Держится за меня, как за спасательный круг.

А у самого внутри всё переворачивается.

Память рикошетит в прошлое, тёмный подпол, отец с ремнём. Он загонял меня туда в наказание, а я до ужаса боялся темноты. Он воспитывал во мне смелость и характер, как он говорил. Да меня не воровали, но что такое сидеть в темноте я знаю не понаслышке.

И от того она как будто ближе становится.

Двадцать лет, а жизни не видела. Заперли в золотой клетке, запугали, сломали. И теперь она сидит в моей машине, плачет, а я даже не знаю, как её утешить. Я вообще не умею утешать. Я умею стрелять, драться, выслеживать, убивать. А вот это... это всё не моя территория.

Мама всегда говорила: «Настоящий мужчина должен защищать. Не только страну, не только закон. А тех, кто слабее. Тех, кто не может защитить себя сам».

Она так часто мне повторяла это, что я не смогу выбросить эти слова из головы, даже если захочу.

Разум твердит, что я должен отпустить её, но я не могу её сейчас оттолкнуть.

Эта девчонка – она же совсем одна. Отец её в бетон закатал, охраной обложил, а по сути – бросил. Не как дочь растил, а как вещь берёг. Чтобы конкуренты не украли, чтобы рычаг давления не получили. А она – живая. Она море хочет увидеть, она рисует, она мечтает. Она, блядь, любить хочет, как все нормальные люди.

Я глажу её по спине, чувствуя, как постепенно затихают всхлипы. Ритмично, успокаивающе, как когда-то мама меня гладила, когда я маленький чего-то боялся.

– Тише, – шепчу я. – Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.

Она поднимает голову, смотрит на меня заплаканными глазами. Ресницы мокрые, нос покраснел, губы припухли. Самая красивая девушка, которую я в жизни видел. И не потому, что внешность – хотя внешность у неё, конечно, очень даже. А потому что настоящая. Не кукла, не картинка, а человек с болью и надеждой внутри.

– Обещаешь? – спрашивает она тихо, с такой детской верой в голосе, что у меня сердце сжимается.

Я киваю.

– Обещаю.

Она снова утыкается мне в грудь, и я чувствую, как её дыхание выравнивается, становится спокойнее. Засыпает, что ли? От нервного перенапряжения? Вполне возможно. День у неё сегодня был тот ещё.

Я продолжаю гладить её по спине, по волосам.

Ну вот и приехали Соколов, ты только что подписался стать для неё суперменом. Она ведь будет думать, что я реально помогу. А не всё в этой жизни от меня зависит.

Но раз пообещал, значит, надо выполнять, теперь Соня моя ответственность.

Я без понятия, как получится совместить это с заданием?

Подумаю об этом потом.

Сейчас она спит у меня на груди доверчивая и беззащитная.

– Всё будет хорошо, принцесса, – шепчу я, целуя её в макушку. – Я тебя в обиду не дам.

Она что-то бормочет во сне, теснее прижимается ко мне. И я понимаю, что теперь пути назад нет. Что я пойду до конца.

А с остальным разберусь потом.

Мы сидим так ещё минут десять. Может, больше. Я потерял счёт времени. В машине темно, только свет фар редких машин выхватывает из темноты кусочки салона. Она спит у меня на груди, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить. Дышать стараюсь тихо, хотя рёбра уже затекли, а рука, которой я её обнимаю, начинает неметь.

Смотрю в лобовое стекло, на тёмную трассу, на звёзды, которые начинают проглядывать сквозь облака. И думаю. Думаю о том, как жизнь иногда выкидывает вот такие сюрпризы. Я пришёл сюда по заданию, чтобы посадить её отца. А в итоге сижу в машине, обнимаю его дочь и обещаю ей защиту.

Цинично? Возможно. Но ничего не могу с собой поделать.

Она шевелится. Вздыхает во сне, что-то бормочет, теснее прижимается ко мне и просыпается. Чувствую, как меняется дыхание, как напрягается тело. Она резко поднимает голову, смотрит на меня мутным спросонья взглядом. Потом до неё доходит, где она и с кем. И я вижу, как её щёки заливает краской даже в темноте.