Терзаемый (ЛП) - Рудж К. М.

— Ага, спала.

— Сейчас почти два часа дня.

Что? Его слова поражают меня, как набирающий скорость автобус, и я недоверчиво смотрю на часы над своим столом. Как я могла проспать так долго? Почему мама меня не разбудила? Я никогда не сплю допоздна. Всегда встаю до восхода солнца, чтобы совершить утреннюю пробежку. И вот тогда меня осеняет.

Прошлая ночь.

Меня охватывает паника, а взгляд мечется по комнате. Затем моё внимание сосредотачивается на окне. Прошлой ночью здесь кто-то был. Или мне это снова приснилось? Боже, я в полном замешательстве, и в довершение всего моя голова, кажется, вот-вот взорвётся.

Голос Остина возвращает меня к реальности, напоминая, что он всё ещё на линии.

— Э-э, извини, вчера мне было немного нехорошо, поэтому я хотела отоспаться. Перезвоню тебе позже, хорошо? — не дожидаясь ответа, я поспешно вешаю трубку.

Встав с кровати, медленно подхожу к окну и открываю жалюзи. И тут я вижу это. Белая маргаритка лежит на оконной раме, едва заметная. Я открываю окно и хватаю её, пока она не упала. Вертя стебель между пальцами, я подношу маргаритку к носу и вдыхаю.

Векс.

Это то, что он обычно делал. Оставлял мне цветы на подоконнике, которые я находила каждое утро, просыпаясь. Сама того не осознавая, я расплываюсь в улыбке, когда воспоминания переполняют мой разум.

Стоп. Он был здесь?

Я бросаю цветок на кровать и бегу в ванную, быстро чищу зубы и причёсываюсь. Натягиваю джинсовые шорты и белую майку, а также пару белых кроссовок, и выбегаю к входной двери. Мамы нигде не видно. Должно быть, она ещё на работе.

Выхожу на улицу и направляюсь к детской площадке. Если он действительно здесь, то это то место, где он должен быть. Я открываю обшарпанную калитку и прохожу на площадку. Ищу глазами какой-нибудь признак того, что он может быть здесь. Но вокруг тихо. Никого нет. Соседские дети больше не приходят сюда играть.

Камешки хрустят у меня под ногами, когда я подхожу к качелям и сажусь на одну из них. Я хочу податься вперёд и покачаться, но боюсь, что вся эта конструкция может оборваться и рухнуть вниз из-за того, насколько заржавели шесты.

Прежде чем успеваю себя остановить, слова срываются с языка едва слышным шёпотом:

— Векс?

Глупая. Он не смог бы услышать меня, даже если бы был рядом.

— Векс? — говорю я чуть громче, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, не выйдет ли он.

Но ничего не происходит.

Кажется, я наконец доказала, что я действительно ебанутая. Выдохнув, закрываю глаза, наслаждаясь тишиной и теплом солнца на лице.

Среди бесконечного писка аппаратов и горестных рыданий родных я едва слышу собственные мысли. Я всегда предпочитал приходить в дома людей, а не в больницы. Так спокойнее. Больше приватности.

Но если быть до ужаса честным, худшие места, куда мне доводилось попадать, — это аварии и самоубийства. От них у меня сводит желудок. Забавно, будучи ангелом смерти и всё такое, это не должно меня беспокоить — но беспокоит.

Прислонившись к прохладной шершавой стене рядом с больничной койкой, я всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину. Старик лежит на кровати, его хрупкое тело борется с раком мозга, и в резком свете флуоресцентных ламп он кажется почти прозрачным.

Семья старика окружает его, их присутствие — смесь утешения и душевной боли. Жена дрожащими руками крепко сжимает его хрупкие пальцы, голос дрожит, когда она шепчет слова поддержки рассказывая ему о том, как он наконец может исцелиться и освободиться от своей боли, и что ему больше не нужно беспокоиться о них.

Звуки её нежных заверений смешиваются со слабым шелестом бумажных салфеток и сдавленными рыданиями детей.

В углу комнаты на стульях сидят внуки, на их лицах отражаются замешательство и печаль. Маленькая девочка, не осознавая всей серьёзности момента, играет с плюшевой игрушкой, её смех слабо отражается от стерильных стен.

Бедняжка понятия не имеет, что происходит и почему все плачут. Она никогда не сможет сохранить воспоминания о своём прадедушке. Единственное, что останется о нём на память, — это фотографии и рассказы.

Это всегда самое трудное. Отнять важного человека у столь юной особы. У меня нет выбора, но всё также отстойно. Я пытался сделать что-то хорошее для Лили, когда дал ей больше времени побыть с отцом. Я не мог допустить, чтобы это разбило её хрупкое сердечко.

Но из-за этого я вляпался во множество дерьма, и теперь всё, что я могу сделать, — это отойти в сторону и наблюдать, как чужие жизни переворачиваются с ног на голову.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти к девочке, обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но если я внезапно материализуюсь посреди комнаты, то заберу с собой не одну душу.

Я лезу во внутренний карман мантии и достаю песочные часы — осязаемый символ убывающего времени старика. Песчинки, бесшумно скользящие по узкому проходу, отмечают заключительную главу его жизни. С тяжёлым сердцем я подхожу к кровати, готовый проводить его уходящую душу.

Но как раз в тот момент, когда собирался поставить песочные часы рядом с ним, моё внимание привлекает тихий, отдалённый звук.

Повернув голову, я напрягаю слух.

— Векс, — слышу я. Громко и отчётливо. Лили.

Не могу сдержать ухмылку, когда понимаю, что она, должно быть, нашла цветок, который я оставил у неё на подоконнике. Что делает меня ещё счастливее, так это то, что она знает, что это был я.

Я оглядываюсь на старика, всё ещё цепляющегося за жизнь, и осторожно ставлю песочные часы рядом с его кроватью. Наблюдаю за ними. Жду, когда последняя песчинка упадёт на дно.

По-моему, эти песочные часы сломаны. Их следовало бы назвать «вечными часами», учитывая, с какой, блядь, медлительностью в них сыплется песок.

Когда последняя песчинка проскальзывает сквозь проход, в моей руке материализуется коса, её полированное лезвие сверкает в тусклом свете.

Резким взмахом острая сталь рассекает его тело, этот звук наполняет воздух. Когда я вынимаю клинок, эфирное сияние его души цепляется за него, волочась следом, как тонкий белый шар.

Душа мужчины парит рядом со мной, его широко раскрытые глаза тревожно обводят комнату, пытаясь понять смысл сюрреалистической сцены, разворачивающейся перед ним.

Когда моя коса растворяется в воздухе, я протягиваю руку и осторожно кладу её на его дрожащее плечо, чувствуя напряжение под кончиками пальцев. Его тело вздрагивает в ответ.

— Пора идти, — произношу я, сжимая его плечо.

— Что?… А как же… моя семья? — его вопрошающий взгляд встречается с моим, карие глаза отчаянно ищут ответы. Я смотрю на его плачущую жену, её скорбные рыдания эхом разносятся по палате, пока монитор издаёт протяжный писк. Воспоминания о нежных словах, которые она шептала ему, наполняют мой разум, и я снова встречаюсь с ним взглядом, слегка улыбаясь в ответ на его невысказанные страхи.

— С ними всё будет хорошо, — заверяю его.

Протягивая мне руку, он бросает последний взгляд на свою скорбящую семью, его пальцы дрожат, когда они переплетаются с моими. И в вспышке ослепительного света мы исчезаем.

Высадив новую душу в «экспрессе преисподней» — как я люблю его называть — я направляюсь на детскую площадку.

Стоя за высоким дубом, я внимательно наблюдаю за ней. Она сидит на качелях, её тело мягко покачивается на ветру. Ржавые цепи скрипят при каждом движении. Это те же качели, на которых она сидела будучи ребёнком, когда мы встретились впервые. Горько-сладкая улыбка появляется на моих губах, когда я смотрю на это зрелище.

Несколько минут я просто стою там, наблюдая за ней, восхищаясь ею из-за дерева. Боже, я чувствую себя извращенцем.

Встряхнув головой, чтобы привести мысли в порядок, я поправляю рукава и выхожу из-за дерева, сухие листья хрустят под моими ботинками. Когда подхожу, мой взгляд по-прежнему прикован к ней. Её длинные волнистые каштановые волосы развеваются на лёгком ветру, и я слышу тихую мелодию песни, слетающую с её губ.