Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

Но он отошлет. Он сделал бы это сейчас, если бы по-настоящему знал меня, если бы знал, зачем я пришла, кто я такая, что я намеревалась — и всё еще намереваюсь — сделать.

Намереваюсь ведь, да?

В моем разуме никогда не было такого хаотичного нагромождения вопросов без ответов, и моя решимость начинает трещать по швам.

— Твой король не будет здесь в безопасности. — Это самое близкое к предупреждению, на что я могу решиться, но он не понимает, и, может быть, это к лучшему.

— Король уже знает о Ватруках, — отвечает он.

Я вопросительно поднимаю взгляд.

— Это значит…

— Он вернулся в А'кори, — он улыбается моему удивленному лицу и касается губами моего лба, бормоча в кожу: — Хочешь встретиться с ним?

У меня внутри всё обрывается, вся моя жизнь разделяется на два отчетливых пути. Один — спланированный с детства, сформированный другими и навязанный мне, и другой — новый и неизведанный, о котором я не помышляла до сих пор.

Я качаю головой:

— Не сейчас.

Я не готова выбирать, не готова отпустить мужчину, который держит меня так, словно я какая-то драгоценность. Потому что любой путь, который я выберу, начинается с раскрытия себя, и мужчина, обнимающий меня, увидит меня именно такой, какая я есть.

— Хорошо. Он будет на маскараде. Сможешь встретиться с ним тогда, — он оставляет поцелуй на моем виске. — Мне нужно помочь Ришу организовать охрану. Может, хочешь навестить Медиа?

Идея навестить женщину кажется мне странной, пока генерал не ведет меня на кухню, и я впервые оцениваю маршрут как военный стратег.

Это маловероятное место для поиска кого-либо в случае набега на дворец, а коридоры, ведущие на кухню, напоминают лабиринт. Стражники выстроились в узких, удобных для обороны коридорах, и, словно всего этого было недостаточно, генерал оставляет меня на попечение фейн по имени Файдра.

Ярко-рыжие кудряшки Файдры — настоящий маяк по сравнению с темно-каштановыми локонами Сисери. У нее сияющие глаза похожего зеленого оттенка, медовая кожа и необычайно милое веснушчатое лицо. Эта женщина — не солдат, это очевидно по коричневому платью, которое она носит, и по ее легкомысленному поведению. Я невольно задаюсь вопросом, указывает ли цвет ее волос на дар этой женщины, пока наблюдаю, как она шутит с Серой на другом конце комнаты.

— Вернулась за еще одним уроком истории? — тепло хихикает Медиа, когда видит, что я вошла в комнату.

Она стучит тростью по ножке пустого стула. Я улыбаюсь женщине, подтягиваю стул к огню и сажусь рядом с ней.

— Я так и не поблагодарила вас за всё, чем вы поделились со мной, когда я приходила в прошлый раз, — говорю я.

Ее брови ползут вверх, а уголок губ приподнимается.

— Всё еще не поблагодарила.

Я ухмыляюсь и благодарю женщину, ценя ее юмор так же высоко, как и ее прямоту.

— По правде говоря, — вздыхает она, откидываясь на спинку стула, — я не ожидала увидеть тебя снова так скоро. Ты не выглядела особо убежденной моим рассказом.

— С тех пор я многое повидала, — признаюсь я.

Ее плечи подрагивают от смешка.

— Забавно, какие вещи могут изменить нас за такое короткое время.

Она понятия не имеет. А может, и имеет. В любом случае, она кажется удовлетворенной, когда я соглашаюсь с этим мнением.

— Что еще вы знаете о Ватруках? — спрашиваю я.

— Только то, что написано в книгах по истории. Их было восемь; один родился вскоре после Раскола, один погиб на войне, и один оставил их дело.

— Девять, — поправляет старуху Файдра с набитым хлебом ртом, поднимая девять пальцев в воздух. — После Раскола их было девять. Потом родился ребенок, — она добавляет палец. — Потом Мьюри была убита в первой войне, она была самой могущественной, — говорит она, адресуя последнее утверждение мне и снова опуская палец, — так что в завесе осталось девять Ватруков.

Медиа фыркает на девушку, подзывая её жестом, и извиняющимся взглядом смотрит на меня.

— Прошли годы с тех пор, как меня просили вспомнить подобные вещи, — говорит Медиа, — и какой бы вздорной ни была эта особа, я доверяю её памяти в этом вопросе.

— И вам следует, — гордо говорит Файдра. — Мой профессор как раз проходил Ватруков на моих занятиях. Мне пришлось написать о них десять страниц.

— Сколько тебе лет? — вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его сдержать.

— Шестнадцать. А тебе сколько? — спрашивает она совершенно беспечно.

— Двадцать четыре, — отвечаю я.

Ее глаза округляются.

— А ты не слишком молода?

— Я старше тебя, — говорю я, не в силах подавить раздражение в голосе, не догадываясь, что она может иметь в виду.

— В смысле, не слишком ли ты молода для генерала? — она ухмыляется.

Мои щеки вспыхивают, а она играет бровями, глядя на меня.

— Файдра, оставь девочку в покое, — вздыхает Медиа. — Ты скоро узнаешь, что есть вещи, предначертанные судьбами, над которыми мы не властны. — Она натягивает легкое одеяло на ноги и откашливается. — Впрочем, расскажи нам, что ты узнала о Ватруках.

Глава 30

БРАКС

Раскол

Скорбный вопль пронзает тьму, изливая горечь и раздирающую сердце агонию в ночь. Густой бракский лес затихает под высокой каменной башней крепости; все твари сжимаются от гнева Ватрука в ее стенах.

Руки Вос дрожат, зависнув над слишком неподвижным тельцем младенца, завернутого в пеленки.

— Нет, — скулит она; ее голубые глаза наполняются свежими слезами горя. — Нет.

Ребенок родился слабым, он появился слишком рано, был слишком хрупок, чтобы выжить. Но она не простая смертная, не существо, обреченное покориться воле судеб. Она фейн, древняя и могущественная, как те древние, что пришли до нее.

Они сражались, чтобы привязать угасающие нити жизни ребенка к Терру. Сражались и победили, привязав эту жизнь к жизненной силе их мира. Но именно тогда, когда его угасающее сердцебиение начало биться в такт ритму океанов, завесы были разорваны. Раскол вырвал нежные, распускающиеся нити жизни, которые они так тщательно сплели.

— Нет, — шепчет она.

Ее пара укачивает ее на руках, его лицо искажено скорбью. Тщетная попытка унять незаживающую, вечную боль ее разбитого сердца.

— Позволь мне забрать дитя, миажна, — умоляет он почти беззвучным шепотом, зарывшись губами глубоко в черноту ее длинных волос.

— Нет, — молит она, качая ребенка у груди.

— Пожалуйста, мидейра, — говорит он. — Дитя ушло.

— Нет! — Жестокая волна силы вырывается из женщины вместе с криком, выплескивая ее ярость в комнату.

Ее пару отрывает от нее, отбрасывает и прижимает к массивным каменным стенам башни. Широко раскрыв глаза, он стонет, сопротивляясь дару, который его удерживает. Пока ее сила не ослабевает, и он не рушится на пол.

Он стряхивает пыль с рук и собирается с духом, оставляя любящий поцелуй у нее на макушке и обхватывая ее щеку ладонью. Ее взгляд остается прикованным к крошечному свертку в руках, когда он говорит:

— Я приведу остальных взглянуть на дитя, прежде чем заберу его.

Соленые лужицы ее скорби собираются на каменном полу, когда она слегка кивает, и Кезик выскальзывает из комнаты во тьму коридора.

— Как она?

Он вздрагивает от звука голоса Мьюри. В ее тоне слышится дрожащая скорбь и тяжкий груз беспокойства в медленном и осторожном ритме вопроса.

Женщина выходит из тени; ее ярко-голубые глаза покраснели, тени лежат на светлых щеках. Очевидно, она разделяет их горе. Из них всех она всегда была самой мягкосердечной.

Ожидая его ответа, она перебрасывает длинную прядь черных волос через плечо и скрещивает руки на груди.

— Сломана, — как еще он мог описать женщину, которую оставили внутри.

Но Мьюри уже знала. Ей не нужно было спрашивать, что значит потерять ребенка. Никакое время — ни столетия, ни тысячелетия — не утихомирит боль в сердце ее сестры. Так же, как время не смогло исцелить ее собственную.