Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Приходи в оранжерею клуба садоводства.

Я кривлюсь, перечитывая сообщение несколько раз. С чего ты взяла, что я вообще знаю, как туда добраться? Я не из тех, кто в свободное время любуется цветочками.

Пока жду ответа, выхожу из здания и медленно бреду по саду. Ты и плавать-то не умеешь, а дорогу к бассейну находишь без проблем.

У меня уже наготове смачное «пошла на хрен». Но меня тормозит еще одно сообщение, снова от Хейвен, где она вкратце объясняет, как пройти к оранжерее. Несмотря на то что я в упор не понимаю, зачем нам там встречаться, я следую её указаниям и иду через сад кампуса, то и дело поглядывая в телефон, чтобы не сбиться с пути.

Прячу телефон и на секунду замираю в нерешительности. А что, если это розыгрыш? Или, что хуже, очередная подстава деда Урана? Но у меня есть номер Хейвен. Она меня не обманывает. Это невозможно. Свет в оранжерее и правда горит, и сквозь прозрачные стены я различаю силуэты нескольких человек. Голубые волосы Поси и натурально-рыжие Хейвен заставляют меня вздохнуть с облегчением. Я потерял добрую часть зрения неделю назад и пока не готов частично лишиться слуха или чего-то еще, что решит отобрать у меня мой обожаемый дедуля.

Положив руку на дверь и едва переступив порог, я пытаюсь разобраться в ситуации. Щурю здоровый глаз, фокусируясь на обстановке. Гирлянды с теплым светом обвивают растения и цветы, создавая атмосферу, которую я никак не ожидал здесь увидеть. А в центре, на столике, стоит торт. Здесь даже Тейя и Гиперион, не говоря уже о моих братьях, кузенах, Хелл, Харрикейн и Лиаме. Все они стоят вокруг стола. Кто-то повесил на стену растяжку: С НЕ-ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, АРЕС!

Так. Я в полном замешательстве. — Что происходит? Что всё это значит?

Вперед выходит моя сестра Гера, протягивая руку и пытаясь найти мою. — Подойди ближе, братишка.

Я переплетаю свои пальцы с её и позволяю ей подвести меня к торту и семье. — Я всё равно не понимаю.

Хейвен делает шаг ко мне, и Хайдес убирает руку, которой обнимал её за плечи. — Хелл пришла к нам сегодня днем и рассказала, что ты не знаешь дня, когда родился. Твои братья, конечно, и так это знали. Но мы — нет. Поэтому мы решили устроить… особенный праздник.

— Это всё еще не объяснение.

Хайдес закатывает глаза. — Какой же ты нудный.

— Если хочешь… — Тихий, неуверенный голосок Хелл пробивается сквозь шум в моих ушах, хотя звучит для меня так, будто она кричит.

— Если я хочу?.. — подталкиваю я её.

Любая моя попытка держать её на расстоянии во имя ненависти, которую я должен испытывать за её предательство, неизменно терпит крах. Маленькая часть меня убеждена, что это она разболтала Танатосу о моей фобии воды, но куда большая часть уверена — она этого не делала.

— Ты можешь сам выбрать день и месяц, которые тебе нравятся. Отныне это будет твоя дата рождения. И мы будем праздновать её вместе с тобой, — заканчивает Хелл.

Я обвожу взглядом всех присутствующих. Они улыбаются, молча подбадривая меня принять это предложение и самому решить, когда мне было суждено родиться.

Я чувствую это — тот самый миг, когда во мне что-то ломается. Разлетается на миллиарды осколков.

Но не в плохом смысле. Не всегда то, что ломается, означает потерю. «Свет проникает через трещины», как кто-то утверждал. И именно это происходит сейчас со мной. Клетка вокруг моего сердца трещит по швам, и этот паршивый орган начинает колотиться так сильно, что я боюсь, он подкатит к горлу и я его выплюну.

Я не могу это контролировать, не могу сдержаться, не могу помешать этому случиться. Потому что это происходит раньше, чем я успеваю осознать.

Я разрыдался. Я бы сам не поверил, если бы не слышал звук своих всхлипов и не видел потрясенных лиц людей перед собой. Я рыдаю как ребенок, прижав руку к груди. Я никогда так не плакал. Эмоции захлестывают меня с головой — мне трудно дышать, и кажется, что я уже никогда не смогу остановиться. Я лихорадочно тру лицо руками, нервными жестами смахивая слезы. Но они продолжают катиться, и всхлипы не утихают.

Внезапно я снова стал маленьким мальчиком. Мальчиком, который смотрел, как мать возвращается домой, в надежде, что в пакете из супермаркета будет еда, а не очередные бутылки дешевого пива и крепкого пойла. Мальчиком, который ждал дня, когда мать придет домой с тортом и скажет: «Сегодня твой праздник, поздравляю!» Мальчиком, который видел, как одноклассники отмечают свои дни рождения и хвастаются подарками от родителей, и гадал — почему у него всё не так.

— Мам, а когда у меня день рождения? — Не знаю, Кайден. — Почему не знаешь? — Потому что мне плевать на твой день рождения. Закончил с вопросами? — Почему тебе плевать? — Потому что ты вообще не должен был рождаться. — Но почему? — Иди в свою комнату, ты меня сегодня задолбал.

Чьи-то руки обнимают меня, а ладонь прижимает мою голову к теплой, пахнущей парфюмом груди. Меня крепко держат. — Всё хорошо, — шепчет голос Хайдеса Малакая Лайвли.

Последний человек в мире, от которого я бы этого ожидал.

И, вопреки всем прогнозам, всхлипы затихают, а дыхание начинает выравниваться. Все продолжают улыбаться, хотя на лицах еще читается тень потрясения от увиденного. Моя мать Тейя не сводит с меня глаз и беззвучно плачет, прильнув к отцу. Он улыбается, растроганный, и ободряюще кивает.

— Ну так что, сделаешь это? Выберешь день и месяц? — спрашивает Гермес.

Я киваю и шмыгаю носом. Слышу, как кто-то просит салфетку, и через пару секунд Хайдес, отстранившись, протягивает её мне. Я с силой сморкаюсь, не торопясь.

— Мне нравится тридцать первое октября, — бормочу я. — Последний день октября? — уточняет Гера.

Я выдавливаю улыбку и киваю. Начинаю чувствовать неловкость под прицелом всех этих взглядов. Указываю на торт и растяжку: — Зачем торт? Зачем праздновать? Почему именно сегодня?

Гиперион берет слово и легонько хлопает по стопке бумажных тарелок, в которых лежат многоразовые приборы из кафетерия. — Нам так и не удалось узнать день твоего рождения. Мы пытались назначить его на день, когда мы тебя усыновили, но ты никогда не хотел его праздновать. Помнишь тот первый раз? Ты так разозлился, что мы испугались, что ты с нами больше никогда не заговоришь.

Тейя прерывает его всхлипом, и Гиперион нежно гладит её по лицу.

— Мы больше не настаивали, и я об этом жалею. Нам следовало дарить тебе подарки, а не пускать всё на самотек, — подводит итог отец.

— Сегодня мы хотим отпраздновать все те двадцать дней рождения, которые ты никогда не праздновал, Арес, — дрожащим процессом произносит мама.

Я с трудом сглатываю. Снова тянет реветь. Слезы так и просятся наружу. Господи, как бы я хотел, чтобы мне удалили слезные протоки.

— Аполлон даже оклемался вовремя, чтобы испечь тебе торт! — восклицает Лиам.

Это классический именинный торт, покрытый кислотно-зеленой глазурью — как раз в моем вкусе. На нем горят двадцать зажженных свечей; их огоньки едва заметно колышутся, ожидая, когда их задуют.

Только сейчас я замечаю, что Аполлон здесь, с нами. Для парня, которого подвесили и который едва не отдал концы, выглядит он вполне сносно. Он машет мне рукой и бросает: «Привет, Циклоп».

— Здорово, Северус Снейп. — Полагаю, теперь мы квиты за все те разы, что я над ним стебался. — Спасибо за торт.

Аполлон фыркает, но его губы расплываются в улыбке. — Ну давай, задувай уже.

Все отходят на другую сторону стола, оставляя меня один на один с тортом. Я открываю рот, чтобы дунуть…

— Стой! — тормозит меня Лиам. — Ты должен загадать желание! Про себя. И, само собой, нельзя его называть, а то не сбудется.

Ладно.

Желание? Чего мне желать? Любую вещь, в которой я нуждаюсь, я могу купить за деньги. Наверное, не стоит желать чего-то материального. Мой взгляд цепляется за Хелл. Она кажется такой крошечной между Гермесом и Посейдоном, что я едва не смеюсь. Она смотрит на меня в ответ, и время словно замирает.