Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

Глаза Нурай мерцают, глядя на меня через стол, и мне кажется, что женщина уловила в тот момент больше, чем мне хотелось бы. Я едва не вздыхаю с облегчением, когда она оставляет попытки узнать меня и вместо этого переключает внимание на Ари.

— Как твой спутник? — спрашивает она. — Зейвиан сообщил мне, что он нездоров.

— Он поправляется, медленно, — отвечает Ари.

Не знаю, почему меня удивляет, когда Нурай тянется через стол, чтобы сжать руку Ари. Это интимный жест, призванный утешить ее, то, что должна была сделать я сама. То, на что я на самом деле не имею права, — не по отношению к кому-то, кому я лгала, даже называя другом.

— С ним все будет хорошо, — говорит Нурай, предлагая ей уверенность, которую я не смогла дать. — Бывали времена, на протяжении лет, когда я истощала себя сверх меры. Помни, наши тела были созданы, чтобы жить вечно. Мы более стойкие, чем ты можешь представить.

Я могла бы поверить ей, если бы так легко не покончила с одним из Ватруков. По крайней мере, Ари кажется успокоенной этим заявлением, и ради нее я надеюсь, что это правда.

— Признаюсь, — продолжает Нурай, — я была потрясена, когда Зейвиан написал мне и рассказал о ситуации. Насколько мне известно, твой спутник — сильнейший целитель своего рода, рожденный со времен войны.

— Какой войны? — удивляюсь я вслух. Женщина, может, и не дала мне особых причин для симпатии, но я не могу сдержать любопытство, когда она это говорит.

— Первой, — отвечает она.

У меня едва не отвисает челюсть, и мне приходит в голову, что генерал, несмотря на свою внешность, вполне может быть старше Нурай, старше первой войны. Не знаю, почему я никогда не спрашивала, — уверена, он бы мне сказал. Если мужчина не возненавидит меня после завтрашнего дня, я спрошу его. Вместе с множеством других вопросов.

— Я родилась в Браксе, — говорит она, — незадолго до Раскола.

Я не спрашиваю, но женщина должна знать, когда я подаюсь на край сиденья, что я в благоговении от истории ее жизни. От богатой истории, что живет в ее памяти. О времени, когда феа процветали глубоко в лесах южного континента. Она хитро улыбается, и как раз когда я думаю, что она больше не скажет ни слова на эту тему, она воскрешает воспоминание из далекого прошлого.

Глава 36

БРАКС

Три года после Раскола

— Мьюри! — кричит Нурай, и широкая улыбка озаряет ее лицо, когда она машет рукой в воздухе — дикое движение, почти беспорядочное.

Ее жизнерадостной энергии достаточно, чтобы привлечь внимание женщины, стоящей среди множества ярко украшенных прилавков. Рынок переполнен всевозможными созданиями феа, торгующимися и обменивающимися товарами у лотков, полных глиняной посуды ручной работы, фермерских продуктов и лесных даров. Домовые и гномы снуют под ногами сатиров, дриад и всех видов лесных феа, крича и потрясая кулаками, когда чья-то неуклюжая ступня опускается слишком близко к крошечным феа.

Лес Бракса поет, когда дышит. Его глубокие легкие вздымаются медленными и ровными толчками, смягчая жаркий и влажный летний день. Песни, доносящиеся из глубины его легких, — это песни существ, живущих в нем. Многие поют о новых пробуждениях и несут обещание обнадеживающих начал, в то время как другие рассказывают древние предания о временах давно минувших.

— Нурай! — сияет Мьюри, обнимая высокую, стройную женщину; длинные пряди ее иссиня-черных волос блестят в свете утреннего солнца. — Я не ожидала увидеть тебя, пока не пройдет еще одна луна.

Нурай невозможно скрыть разочарование, когда она признается:

— Я бы хотела остаться подольше, но мой хозяин, казалось, не мог дождаться, когда я вернусь в Бракс.

Озадаченное выражение появляется на прелестном лице Мьюри.

— Я думала, человеческий король был тем, кто пригласил тебя в Ла'тари?

— Так и было, — отвечает она, беря Мьюри под руку и уводя ее с пути тяжело нагруженной тележки с фруктами, которую толкают через рынок. — Но даже король подчиняется желаниям своего народа.

— Такой странный вид, — фыркает Мьюри. — Словно каждый из них родился с потребностью уничтожить что-то прекрасное за время своей мимолетной жизни.

Нурай кивает, словно пришла к тому же выводу, и говорит:

— Их король действительно попросил меня вернуться, но я начинаю сомневаться, не напрасны ли мои попытки сблизиться с его народом. Боюсь, что Раскол мог лишь разжечь их желание увидеть, как то, что осталось от феа, будет стерто с лица земли. Вопреки моим надеждам, я не уверена, что дипломатия изменит это.

Мьюри внимательно изучает подругу, собирая воедино все невысказанные слова, которые та держит за языком.

— Но ты думаешь, что знаешь что-то, что может помочь? — спрашивает Мьюри.

— Или кого-то, — говорит Нурай; ее нерешительность создает ощутимое напряжение, когда она подхватывает Мьюри под руку и заводит ее за большую тележку, доверху нагруженную дикими лесными грибами.

Сатир, работающий у тележки, с любопытством разглядывает женщин, пока к нему не подходит гном, доставая большой пучок красного мха из маленькой сумки на бедре. Редкую траву собирают только в ночь полнолуния, и растет она лишь в предгорьях восточных гор. К счастью, этого достаточно, чтобы вовлечь сатира в отвлекающий торг.

За тележкой, понизив голос до шепота, который почти исчезает в оживленной суете, Нурай говорит:

— Я подумала, что могла бы попросить брата сопровождать меня, если решу снова вернуться к человеческому двору.

Глаза Мьюри расширяются; шок от того, на что намекает подруга, ясно написан на ее лице.

— Ты попросишь его использовать свой дар, чтобы убедить людей?

С неохотным вздохом Нурай признается:

— Я подумываю об этом.

— Ты не можешь, — говорит Мьюри, вырывая руку из хватки подруги. — И даже если бы ты попросила его, он никогда бы на это не пошел.

— Разве? — спрашивает Нурай, с вызовом вскинув бровь. — Ты лучше многих знаешь, на что мы готовы пойти, чтобы помочь тем, кого любим.

Мьюри не может сдержать гримасу боли, последовавшую за этим заявлением. Она слишком хорошо знает цену, которую часто приходится платить за выполнение такой просьбы.

— Я знаю, — говорит Мьюри, делая шаг вперед. — И я не хотела бы, чтобы кто-то из вас был обременен виной за такое.

Печаль проскальзывает в глубине ее ледяных голубых глаз; ее взгляд останавливается на дереве на опушке леса. Это высокий дуб, когда-то бывший крепким и цветущим. Он был взращен феа как саженец на плодородной почве Терра.

Сотни лет он рос в этом лесу, раскидывая ветви, чтобы предложить защиту своей тени. Его ствол искривлен, словно он провел жизнь в танце, вращаясь и тянусь к солнцу за густым пологом листвы над головой. Но его листья слишком золотистые для жары середины лета, и многие падают на землю от легкого ветерка, который их колышет. Дупло в стволе, где, без сомнения, бесчисленные белки растили потомство и прятали свои запасы на зиму, теперь потрескалось и раскололось. Меньше похоже на дом, чем раньше.

— Что-то не так? — спрашивает Нурай, хмурясь от беспокойства.

— Нет. Ничего, — говорит Мьюри, слегка качая головой.

Мьюри сжимает руку подруги, умоляя:

— Угрозы — это не ответ, Нурай. Разве наша собственная история не говорит нам достаточно о зверствах, совершенных во имя мира как людьми, так и фейнами?

— Ты права, — соглашается она, мягко сжимая руку подруги.

Мьюри вздыхает; облегчение ясно читается на ее лице, когда она говорит:

— Мы найдем другой путь.

Они некоторое время гуляют по шумному рынку, каждая обдумывает всё, что сказала другая.

— Тебе может быть полезно узнать, — говорит Мьюри, проводя рукой по искусно расписанному шелковому полотну, висящему среди множества других в лавке молодого фейна, — что Арда, Никс и Вос уже пытались убедить твоего брата и потерпели неудачу.