Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич
Мальчики вместе с Джеймсом (так они его называли) жили в одной половине дома, а девочки отдельно в другой.
Наше знакомство вынуждено было протекать быстро, поскольку уже к обеду в деревню обещал прибыть проводник из местных эвенков, чтобы сопроводить до Подкаменной Тунгуски мужчину и детей. Недалеко от старообрядческой деревни располагалась торговая фактория под названием Ванава́ра, где жили эвенкийские охотники и, по случаю, хорошие проводники по известным только им местам. Они не проявляли излишнего любопытства, поэтому никто не опасался за то, что они выдадут властям укрывшихся в деревне детей. А в сыскную часть и в самом деле пришёл запрос относительно странных путешествующих детей. Этот шлейф, как и предполагала Ольга, тянулся ещё от Кёльна. Благодаря Джеку, им благополучно удалось скрыться от любопытных глаз надзирателей и летучих отрядов. А потом вовремя появилась и Ольга.
Сами дети выглядели болезненно. Они уже несколько дней держались только на отваре из коры ивы, их сознание начинало путаться, а организм давать всё более частые сбои. Ничего этого гостеприимные в присутствии Кути хозяева не замечали. Я не знаю, какими иллюзиями наградил их пёс – мне пришлось наблюдать самую обыкновенную реальность, в которой занимались своими привычными делами крепкие женщины и мужчины, бессмысленно улыбаясь всякий раз, когда замечали кого‑нибудь из загостившихся чужаков.
Мне стоило некоторых усилий убедить детей в том, что им не следует идти вместе с Джеймсом, а достаточно лишь перестать пить ивовые отвары. Их выдающийся в обычном состоянии ум теперь плыл, и самым большим их желанием было только одно – вернуться наконец домой и забыть весь этот пережитый кошмар.
Дети, как и Табби в госпитале, знали всё самое существенное о прерывателях и потому просто решили довериться моей информации о том, что они до сих пор живы в своей временно́й линии и что родители с нетерпением ждут их возвращения (об отце Александра Шмурова и о судьбе упавшего из окна Кирилла я рассказать не решился).
То, что Джеку придётся теперь в одиночестве испытывать на себе действие перехлёста, поначалу его расстроило. Но он быстро рассудил, что так будет правильно, и на всякий случай поинтересовался у меня, сработает ли его идея с «метеоритом». Что я мог на это ответить? Я знал об этом не больше, чем он. Однако я ещё раз повторил для себя, что другого пути у отца не существует. Второй путь всё же имелся и был более очевиден – дождаться своей естественной смерти, оставаясь до конца Джеком, а дальше… Дальше, скорее всего, умереть по‑человечески, как и все люди, освободив свою душу и здесь, и там, в лесах возле Подков.
– Это здорово, – говорил отец, – что вы так вовремя появились, Эмма. – Надо же, он называл меня Эммой, а сердце моё сжималось, как если бы он сказал «сынок». – Это здорово, – повторил он. – Ведь я теперь отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизнь Джека. Он всё понимает. Но я никак не перестану чувствовать себя мерзавцем. Да‑да. Ничего мне не говори, – видимо, отец обращался уже к Джеку. – Я тебя понял. И ты знаешь, что теперь я не отступлю. Вот, Эмма. Понимаете? Понимаете, какое это решение?
Я ничего не ответил, потому что моё «понимаю», произнеси я его вслух, прозвучало бы неуместно. Вместо этого я сказал:
– Вам необходимо идти в зону. Перехлёст непременно сработает надлежащим образом. Я не сомневаюсь, что всё закончится благополучно для всех. А когда окажетесь в Подковах, то идите сразу в участок и дождитесь своего сына.
Отец молча кивал, скрестив на коленях пальцы дрожавших рук и чуть покачиваясь всем телом.
Потом мы пообедали, дождались проводника и всей компанией пошли провожать отца.
Проводник‑эвенк не задал нам ни одного вопроса. Его не удивило присутствие детей, не удивила наша английская речь и наши бледные как сама смерть лица. Не думаю, что это было дело чар Кути, поскольку тот остался в деревне, чтобы местным напоследок не пришло в голову всё же закончить свой обряд изгнания бесов.
Мы проводили отца до границы леса. В душе́ я порывался пойти с ним, чтобы хоть краешком глаза увидеть, что он исчезнет, а не превратится в стекло. Но разве это возможно? В этом случае я и сам рисковал сделаться привидением и полностью загубить не только свою миссию, но и будущую встречу с настоящим отцом. Теперь моей задачей было вернуть детей в Баркингсайд, проследив за тем, чтобы их переход прошёл безболезненно и без последствий для психики. Обычно те, чьё тело покидал подселенец, через какое‑то время полностью забывают всё то, что переживали, находясь с ним в соседстве. Психологически это, разумеется, не так просто, как можно подумать. Поэтому мне надлежало быть рядом до самого возвращения в «Киску». А там уже и я мог бы заняться собственным возвращением.
Проводив Джека, мы вернулись в деревню и, не желая медлить ни минуты, засобирались в дорогу.
На всякий случай Ольга проследила за тем, чтобы мы благополучно сели в поезд. Впрочем, с настоящими документами нам, думаю, и не грозили долгие выяснения со стороны властей, если бы им вздумалось нас задержать. Наше прощание с Ольгой выглядело со стороны неоднозначно, однако мы с ней не удержались от горячего поцелуя, на который, к счастью, в суете на перроне никто и не обратил внимания. Мы снова не дали друг другу никаких обещаний. Это получилось само собой, как бы по умолчанию. Однако сердце моё ныло от новой разлуки и от непредсказуемости того, что ожидает меня в ЦУАБе. В тот момент я не задавался вопросами о том, позволят ли нам с Мариной встречаться в нашей обычной жизни. Илья ничего не рассказывал о взаимоотношениях наёмников и их личных ангелов, да и мог ли я тогда знать о том, что ангелом окажется моя вечно неуловимая и уходящая в туман Марина. Во всяком случае я постараюсь сделать всё возможное, чтобы встретиться с ней на «том берегу», как выразился однажды Миронов.
Без особенных приключений, если не брать во внимание всё более ухудшавшееся самочувствие ребят, мы добрались до Москвы. За время короткого пребывания в Ачинске и долгого переезда я успел обговорить с детьми все детали того, что заставило их принять решение о побеге в другую реальность. Они подтвердили слова Ангелины‑Табби о психологе Корзине, однако в развёрнутом виде и с подробностями история выглядела куда страшнее. Страшнее в том смысле, что целой группе неглупых детей за какие‑нибудь пару недель можно внушить такие безумные идеи, в которые здравому человеку невозможно было бы поверить и на долю процента. Недовольство настоящей реальностью – вот что стало центром кристаллизации того клубка из сформированных целей изменить мир, который нить за нитью наматывал в их сознании Эдуард Михайлович. Наверное, непростой тип, подумал я, и вывести его на чистую воду будет по возвращению не так легко. Разумеется, я не знал, что найти его в родной временно́й линии теперь невозможно ни мне, ни кому‑либо другому, и тем более не мог знать о том, что Эдуардом Михайловичем являлся на самом деле Козырев.
Из Москвы по тому же маршруту, по которому следовали с Ольгой, мы вернулись в Лондон, а к вечеру были уже в «Деревне для девочек». Отчасти и я успел привязаться к этому месту, хотя провёл там и не так много времени. Это были отличные дни, порадовавшие меня встречами с мистером Уэллсом и с сэром Артуром, придавшие мне уверенности в своей новой профессии и обогатившие новым опытом.
Когда мы зашли на территорию «Деревни», дети уже ничего не помнили о своих подселенцах, а план, заставивший их сбежать из «Киски», казался им настолько безумным, что они искренне сожалели о своём вре́менном помешательстве (никак иначе они это объяснить ни себе, ни другим не могли).
Миссис Элмсли встретила нас хоть и хмуро, но быстро оттаяла, потому что была женщиной доброй и мудрой. Детей за их проступок она обещала не наказывать, меня же поблагодарила за проделанную работу и распорядилась о небольшой премии. Кроме того, она позволила мне пару дней отдохнуть перед тем, как приступить к своим прямым обязанностям воспитательницы.
