Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич
— В общем, Алексей, — продолжил Миронов, — тебе бы съездить в этот Билимбай и хорошенько так потрясти Гарина.
— Непременно съезжу. В выходные. Управлюсь за два дня?
— Не управишься. Два дня только в один конец на поезде. Но на этот счёт ты не переживай. Я тебя подстрахую, когда вернусь из Перволучинска. Пару деньков подежурю в Подковах вместо тебя.
— Спасибо, товарищ капитан.
— Как-никак, мы по «делу о японских часах» в одной упряжке до тех пор, пока начальство не прикажет упрятать его в архив. Так что ещё как минимум неделя у нас есть.
Наконец мы добрались до погоста.
Борисыч присел на лавочку, тяжело дыша и без конца вытирая с раскрасневшегося лица пот.
Я прополол могилу, успевшую немного зарасти травой с тех пор, как я был здесь последний раз.
Я думаю, что Миронов решил прогуляться больше из-за того, чтобы никто не помешал нашему разговору о его неожиданных сведениях о карьере. Впрочем, имена на плите он всё же внимательно прочитал и сверил со списком.
После этого мы вернулись в отделение. Время на часах стремительно приближалось к семи.
Я попытался снова дозвониться до Лены, но трубку на другом конце так никто и не взял. Я понимал, что с каждым часом упускаю возможность нашего примирения. Наверняка она ждала моего приезда и хотела смотреть мне в глаза, когда я буду объяснять ей, по большому счёту, малообъяснимые вещи. Меня это не смущало — я прямо сейчас готов был отправиться в город и всю ночь напролёт петь серенады под окном Лены. Но обстоятельства будто возвели стену на пути к Перволучинску. Да и сил у меня почти не осталось.
Борисыч всё то время, пока я висел на трубке, что-то записывал на бумаге и с жалостливым видом то и дело посматривал на меня, покачивая, словно автомобильный болванчик, круглой лысеющей головой.
— Пожалуй, пора, — сказал наконец он, видя, что я не могу оторваться от бесполезного телефона.
Я ожидал опять какого-нибудь афоризма, но Миронов к сказанному ничего не добавил.
Мы молча дошли до почты, по дороге прихватив с собой Марину. После отъезда Борисыча нужно было привести все помещения в порядок, чтобы прямо с завтрашнего утра Вера могла продолжить работу в обычном режиме.
В девять часов начало смеркаться. На востоке небо заволокли пока ещё далёкие тучи. В сумерках они были похожи на высоченные горы, начинавшиеся где-то за полосой леса. Потянуло прохладой. Пахло дымом от сгоравших берёзовых дров и густой прелью, доносящейся из болот.
Возле почты нас поджидал успевший подружиться с капитаном Пират.
Внутри здания мы провозились до темна — поставили на место коробки в архиве, заперли депозитарий и подвинули на место шкафы.
Нетленные мощи так и неопознанного мужика мы перенесли в мироновскую «шестёрку», предварительно накрыв задние кресла плёнкой. Я опять удивился видом раны на голове — она сделалась ещё меньше. В этот раз точно. Даже кости черепа как бы нарастали вокруг дыры, подобно тонкому льду. В судебной медицине я был не силён, и с процессами, которые происходят в организме после его смерти, во всех подробностях знаком не был. Может быть, так оно и должно быть, решил я и благополучно об этом забыл.
Марина бегала с ведром и шваброй, ворча по поводу худой крыши. Гороподобные тучи предвещали дождь, а это означало, что завтра утром опять придётся расставлять по залу и коридору тазики и расстилать тряпки.
Закончили мы в 22:20.
Пока стояли возле крыльца, ожидая, когда выйдет Марина, Миронов с загадочной улыбкой всматривался в фонарь. А потом ни с того ни с сего начал читать стихи:
— Нет, мы не стали глуше или старше,
мы говорим слова свои, как прежде,
и наши пиджаки темны всё так же,
и нас не любят женщины всё те же.
И мы опять играем временами
в больших амфитеа́трах одиночеств,
и те же фонари горят над нами,
как восклицательные знаки ночи.
Он замолчал, посмотрел на меня и зачем-то подмигнул.
Пират глухо гавкнул и завыл, тоже уставившись на фонарь.
— Бродский, — добавил Миронов. — Всё образуется, Алексей. Всё образуется.
В тот вечер я уже совсем не мог соображать, поэтому лишь задним числом, значительно позже понял, что этот стих Борисыч прочитал по поводу моей Лены и наших с ней временных затруднений, о которых каким-то образом догадался.
Когда Миронов уехал, я проводил Марину и еле доплёлся до своего дома. Кое-как сбросив с себя форму, я было потянулся к телефону, чтобы ещё раз попытать счастья, но быстро сообразил, что не смогу связать и двух слов, если Лена возьмёт трубку. Дополз до кровати, укутался в одеяло и провалился в чёрную бездну.
Глава восьмая
Снились мне летающие фонари, а по ним, похожий на толстую обезьяну, прыгал Миронов. Уцепившись за очередной фонарь, он смотрел на меня сверху и манил рукой, крича: «Цезарь! Цезарь! А у Ленки-то твоей прохудилось». Я силился ему что-то ответить, но из уст моих вырывалось только глухое «му». Потом я почувствовал, что стою босиком в тёплой луже, а внутри меня звонит телефон. Я посмотрел себе на живот и ужаснулся — в нём оказалась дыра, из которой ручьём, завиваясь в тоненькую спираль, вытекала кровь. «Мутанты», — смог наконец крикнуть я.
И проснулся.
За окном моросил дождь. Раскачивались почерневшие от влаги ветки деревьев. Повсюду шумело, шуршало и стучало. Сразу со всех сторон. Я подумал, что дождь каким-то образом проник и в мою спальню, но это был не он. Это кто-то гремел посудой у меня на кухне.
Я выскочил из постели, поискал глазами свою форму, но ничего, кроме джинсов и свитера, не нашёл.
Через минуту на пороге показалась Марина.
— Это ты кричал? — спросила она, вытирая руки о полотенце.
— А ты чего? — только это я и смог промолвить, с глупым видом уставившись на Марину.
— Ничего. С утра проведать тебя пришла. Ты ж вчера вообще никакущий был. Смотрю, у тебя и дверь на улицу нараспашку. Подумала, может, чего случилось. Зашла — а ты как убитый спишь. Тормошила тебя, тормошила — ни в какую. Послушала — дышишь. Ну, думаю, слава богу. Хотела уйти, но решила холодильник проверить. Открыла — а там шаром покати. Одёжка вся мятая-перемятая. Ты уж прости. Не удержалась. Покушать сготовила и форму твою стирну́ла.
— Спасибо, конечно, — медленно приходя в себя, пробормотал я. — Но не стоило.
— Да не переживай ты так. Не клеюсь я, лейтенант. Просто по-человечески жалко стало. Нужен ты мне больно. Хм.
— А который час?
— Двенадцать.
— Шутишь?
— Ага. А сейчас на арену выйдет Олег Попов, — поёрничала Марина.
— Е… — хотел было выругаться я не по-детски, но осёкся и стал натягивать на себя джинсы.
— Ненормальный, — махнула рукой Марина и удалилась из спальни.
Когда я, одевшись, вышел в общую комнату, на столе уже стояла тарелка, на которой дымились макароны с подливкой. А Марина исчезла, словно её и не было вовсе.
Нехорошо опять получилось, подумал я. Но эта её манера появляться без зова в самые неподходящие моменты меня напрягала, хотя теперь я и был убеждён в том, что Марина делает это без всякой задней мысли. Нервы мои были ни к чёрту. Хорошо, что в голову ей не пришла идея спуститься в погреб. Ведь там среди банок с огурцами я хранил злополучный палец — свидетельство моего самого настоящего должностного преступления. Спирта нашлось только на пол-литровую банку, да и в качестве его я сильно сомневался.
Аромат подливки сводил с ума. Да и куда мне было спешить? Весь день у меня сегодня свободен. Засуетился я только по инерции, привыкнув за последние пару дней к такому насыщенному графику.
Я сходил в ванную. Умылся. Сбрил успевшую отрасти щетину. И с минуту рассматривал в зеркале своё осунувшееся лицо. Сдал я, конечно, конкретно. Сделался похож на больного.
— И нас не любят женщины всё те же… — промолвил я, вспомнив слова из Бродского, которые продекламировал мне вчера Борисыч.
Покушав и в душе́ поблагодарив вездесущую Марину, я решил всё-таки съездить сегодня в город. Может, после того как поговорю с Леной, удастся пересечься с Мироновым и узнать новости о нашем самоубийце раньше. Не хотелось без дела сидеть в Подковах и ждать у моря погоды.
