"Фантастика 2024-46". Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Ковалев Сергей Юрьевич
— Мир тебе, незнакомец! Изгони тень с лица своего и ощути сладость жизни в светлый праздник Шекер-байрам! — расплываясь в довольной улыбке, поклонился ему безбородый мужчина с лоснящейся физиономией. Иван затравленно оглянулся и обнаружил, что забрел в этакий рай обжор и сладкоежек: всюду высились горы лукума и расстилались равнины пахлавы, засахаренные фрукты утопали в воздушном креме и взбитых сливках, а на лицах покупателей читалось благодушное умиротворение.
— Ненавижу халву, — пробормотал Птенчиков, через силу проглатывая засунутый в рот кусок.
— Вах-вах, — огорченно покачал головой безбородый продавец. — Горечь не только рисует морщины на твоем лице, но и тяготит твое сердце, опуская его ниже желудка. Не дай желчи затопить мозг! Для услаждения души я могу предложить тебе удивительное блюдо под названием бюль-бюль-ювасы, что означает «гнездо соловья».
«Ишь, Авиценна доморощенный!» — усмехнулся Птенчиков, но вслух сказал:
— Не совсем понимаю, почему уложенные в печеную корзинку орехи с кремом должны исправить анатомические нарушения в моем организме.
— Не хочешь бюль-бюль-ювасы, возьми тавук-гексю: сладкий пудинг-желе из рисовой муки с ванилью и мелко порезанным мясом кур.
— Куры в десерте? — поразился Птенчиков.
— А что тебя так удивляет? Хорошо, возьми пудинг без курицы: казан-диби, темно-коричневый рулет с хрустящей корочкой и…
— Нет, благодарю. Моя желчь уже вернулась на положенное место и не представляет опасности для душевного и физического здоровья.
— Ошибаешься! — запальчиво возразил продавец. — По глазам вижу, как она плещется в твоем нутре, достигая самого кадыка. Ладно, выбирай себе ашуре — «Ноева сладость», любые двенадцать компонентов на вкус покупателя.
— А почему «Ноева»?
— Неужели ты не знаешь? В последний день потопа на Ноевом ковчеге собрали остатки еды, сварили вместе, и получилось ашуре. Но если ты настолько привередлив, возьми дондурму и уже не морочь голову добрым людям!
Торговец угрожающе навис над Иваном. «Дондурму придется брать», — понял мэтр со всей очевидностью, и тут в голове вновь раздался голос Варвары Сыроежкиной:
«Иван Иванович, что происходит? Почему вы, не дождавшись биоробота, сорвались с места и помчались на базар, а теперь игнорируете его сигналы и не хотите никуда идти?»
«Не дождался?! — мысленно возопил Иван. — А кто же меня гонял по закоулкам, а потом сбежал через вытяжное отверстие?»
И тут на него снизошло озарение:
«Неужели это был обычный воробей?»
«Ох, Иван Иванович… — растерялась звезда натурологии. — Извините, я совсем не продумала систему опознания. Может, выкрасить наших воробьев в розовый цвет?»
— С тебя два аспера, — провозгласил продавец сладостей, сжимая Птенчикова в железных тисках дружеских объятий.
— Чи-и-вик! — пискнул из-под крыши воробей.
— Да-да, сейчас, — заторопился Иван, стараясь не упустить птицу из виду.
— Вот и отлично! Жуй и не парься, — напутствовал его продавец, весело подбрасывая на ладони пару монет.
Оказалось, что пожелание следует воспринимать буквально: «дондурмой» в Истанбуле называли мороженое…
Если вы думаете, что в ожидании молекулярного резонатора Егору пришлось поскучать, то глубоко ошибаетесь: программа заключения в подвале Абдурахмана изобиловала сюрпризами. Пленник едва успел подгрести под себя жалкий и, как положено в заточении, сырой клок соломы, — дверь снова отворилась, и в помещение вплыла пышная женщина средних лет с большим подносом разнообразных яств в руках. На голове у нее была небольшая бархатная шапочка, изящно сдвинутая набок, к ней крепился шарф из тонкого шелка, закрывающий волосы и лицо. На ногах челики — туфли из желтого сафьяна с загнутыми вверх на несколько сантиметров носами. Полы длинного энтари — плотно облегающего спину платья, расклешенного от талии, спереди были подобраны и заправлены под широкий кушак, что позволяло увидеть не только шаровары, но и подол гемлека — длинной нижней рубашки из шелковой кисеи. Рукава энтари опускались почти до пола. До локтя узкие, затем они расширялись, открывая взгляду кружевную отделку гемлека.
— Что, хлопчик, проголодался? — ласково произнесла женщина по-украински и поставила перед Егором поднос.
Видя удивление пленника, она решила прояснить ситуацию:
— Я урожденная казачка. Еще дивчиной меня взяли в полон крымские татары и продали на рынке в Кафе.
«Кафа — нынешняя Феодосия», — сообразил, Гвидонов.
Женщина опустилась на соломку, скрестила ноги по-турецки и подперла голову рукой:
— Что же ты молчишь? Ты ведь понимаешь мою речь? Этот подвал находится прямо под моей комнатой в гареме, и я случайно слышала, как ты кричал, что русские не сдаются. — Она неожиданно всхлипнула. — Эх, Днипро, Днипро… Не видать мне боле твоей чистой водицы!
— Редкая птица долетит до середины Днепра, — не удержавшись от ассоциации, брякнул Гвидонов и тут же смутился: — Я в том смысле, что красивая река, могучая. «Реве та стогне Днипр широкий…»
— Хорошо говоришь! Правильно! — горячо воскликнула казачка. — Сам-то из каких мест будешь?
— Из Москвы.
— Ну, ничего, ничего. Где та Москва, а где Истанбул… — Она покосилась на вытянувшееся лицо Егора, спешно припоминающего исторические перипетии весьма нестабильных отношений между Запорожской Сечью и Московским государством. — Угощайся, хлопчик. Совсем небось тебя замучили, изверги!
Егор посмотрел на поднос и вдруг почувствовал, что и впрямь ужасно голоден. Подцепив кусочек печеной индейки, он принялся с наслаждением жевать, а пышная казачка, в полном соответствии с вольнолюбивым характером своей нации заявившаяся в тюремный подвал прямо из гарема, пустилась в воспоминания.
Ксюхе было что вспомнить. С рынка в Кафе она попала не куда-нибудь, а в гарем прежнего султана, Абдул-Надула Великовозрастного. Сиятельному владыке было в те времена сорок пять, юной полонянке — семнадцать. Своенравная казачка очаровала Абдул-Надула и вскоре заняла среди его фавориток ведущее положение. Выше нее в гаремной иерархии стояла лишь султан-валиде — матушка султана, которой, согласно традиции, принадлежала вся власть в этом «женском царстве».
Ксюха быстро освоилась в новой ситуации, и даже начала находить определенное удовольствие в полном интриг и страстей существовании. Каждая икбал — фаворитка, выделенная среди полутысячи женщин и удостоенная чести делить время от времени ложе с султаном, — мечтала родить ему ребенка мужского пола и превратиться в кади ну (с перспективой стать в свое время самой султан-валиде!). Однако Аллах посылал Абдул-Надулу исключительно девочек. Ксюха, как и прочие, вскоре родила, и, разумеется, тоже девочку. Малышка тут же получила золоченую колыбельку и под озабоченное кудахтанье многочисленных нянек принялась ежедневно оглашать сад бодрыми воплями, не давая заснуть своим крошечным соседкам, выставленным рядком на балконе, чтобы подышать свежим воздухом.
Так бы все и продолжалось, если бы однажды заскучавшая казачка не потребовала в приступе ностальгии раздобыть ей служанку славянского происхождения. Требование фаворитки поспешили исполнить, и уже на следующий день в гареме появилась новая невольница.
— Пригрела змеищу на своей груди, — сверкая очами сквозь тонкий шелк накидки, жаловалась Ксюха Гвидонову.
Новенькая оказалась девицей не промах. Прислуживая своей госпоже, она вскоре поймала ее на тайном пороке: обращенная в мусульманство казачка втихаря поедала сало! С тех пор Ксюха потеряла покой. Служанка се нагло шантажировала, требуя устроить встречу с султаном в приватной обстановке. Той же ночью, явившись к своей фаворитке, Абдул-Надул застал вместо нее «замешкавшуюся» служанку. Когда Ксюха вернулась в комнату, менять что-либо было поздно. У султана появилась новая фаворитка, более того — через девять месяцев она родила ему сына!
— Наверняка прижила на стороне, — шипела разъяренная казачка. — Узнать бы, как ей это удалось!
Словом, у Абдул-Надула появился наследник, и четыре года назад, когда Аллах призвал великовозрастного правителя Истанбула к себе, он занял место отца, а бывшая Ксюхина служанка стала полновластной султан-валиде. Большинство прежних фавориток отправили «на пенсию» — в старый сераль, доживать свой век в тоске и забвении. Однако Ксюхе повезло: ее взял в свой гарем меняла Абдурахман. Бывшая служанка не препятствовала.