Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ) - Воронцов Михаил

Загорелась роща мгновенно. Огонь побежал по траве, по веткам, по стволам деревьев и кустам. Посыпались искры.

Татары поняли, что отступать некуда. Они недооценили мощность огнемета. Это был конец. Хороших вариантов не осталось — либо прорываться через огонь и стрелы, либо сгореть заживо. Они кинулись из рощи все разом, но попадали или под огненную струю, или под наши выстрелы.

Мы стреляли не переставая. Некоторые татары пытались сдаться — бросали оружие, падали на колени, что-то кричали. Но в этой неразберихе, в дыму и пламени, уже никто не понимал, кто сдается, а кто нападает. Да и приказа брать пленных не было.

Роща полыхала, как гигантский костер. Отряд был уничтожен полностью. Из сорока человек не выжил никто.

Мы победили в жестоком бою. Засада татар обернулась против них самих.

Глава 4

После боя я сидел с Матвеем Мещеряком на пригорке, наблюдая, как казаки собирают трофеи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая сибирское небо багрянцем. Только теперь я почувствовал напряжение, которое в схватке не замечаешь: адреналин гонит кровь по жилам, и тело действует само — на выученных движениях, привычках, опыте. А потом приходит усталость — тяжёлая, будто свинцовая накидка ложится на плечи.

Всё прошло лучше, чем я ожидал. У нас только двое раненых: Семён получил стрелу в плечо, но неглубоко; молодой Митька порезался о татарскую саблю, когда добивал врага. Оба через неделю будут в строю. Ещё один казак, Фёдор, неудачно упал с обрыва и подвернул ногу. Над ним добродушно подтрунивали товарищи: выжил в бою с превосходящим противником, а покалечился на ровном месте. Но в этих насмешках слышалась не злость, а облегчение — все понимали, что нам повезло.

Самое сложное выпало на долю берегового отряда — им пришлось действовать в лесочке, где татары могли прятаться за деревьями. К счастью, мои арбалеты снова показали свою силу. Дозорного сняли бесшумно: болт вошёл точно в шею, не дав ему крикнуть. Потом удалось подобраться к главному отряду на расстояние выстрела.

Казаки в лесу открыли огонь из пищалей — я настоял именно на этом. Пуля лучше пробивает ветки, не отклоняется от мелких препятствий, в отличие от арбалетных болтов. Первый залп накрыл человек десять. Татары заметались, не понимая, откуда по ним бьют. Дальше их добивали арбалетами и ножами, в ближнем бою, где перезарядить пищаль некогда.

Мои многозарядные арбалеты выдержали первое настоящее крещение. Механизм сработал безотказно: несколько болтов подряд без перезарядки. Идеальное сочетание мощности и темпа стрельбы. Казаки, которым я доверил новое оружие, действовали слаженно, методично расстреливая бегущих.

Мы подсчитали потери врага — пятьдесят два человека. По сведениям разведки, это чуть ли не все воины, что Кучум держал около Кашлыка. Серьёзный удар. Трофеи оказались богатыми: сабли, ножи, копья. Но особенно ценны луки со стрелами. Татарские составные луки — настоящий предмет искусства: роговые пластины, проклеенные жилами, обмотанные берестой. Такой лук в некоторых условиях бил не хуже арбалета. И стрелы — с железными наконечниками, отлично сбалансированные. Лишними они точно не будут. В разведке, на охоте, при бесшумных вылазках — могут оказаться полезны. К тому же экономят время и металл, который мы тратим на производство болтов. Да, вот такой я хозяйственный!

Мещеряк распорядился похоронить павших татар в общем месте, с должным уважением. Это негласное правило, которого старались придерживаться обе стороны. Мёртвые уже не враги. Я помнил из своего времени: человечность даже на войне сохранять необходимо. Увы, это происходило не всегда.

Мысли о Кучуме не давали покоя. Говорили, что он откочевал в барабинские степи, далеко на восток. Однако интуиция подсказывала иное. Не тот у него характер, чтобы просто отсидеться. Кучум — воин, политик, интриган. Он должен что-то предпринимать: собирать силы, слать гонцов, искать союзов, плести интриги. Я был уверен — он где-то здесь.

— Что будем делать дальше, Максим? — спросил Мещеряк, прервав мои мысли.

— Сейчас поплывём домой, — ответил я. — В Кашлыке нас ждут. Золото искать не будем.

— Понятно, — усмехнулся Матвей. — А потом? Что делать с Кум-Яхором? Он раз подставил нас под татарские стрелы, и сделает это снова.

— Как-то надо его судить за предательство. Но как — пока не знаю.

— Надо думать, — пробормотал Мещеряк и почесал затылок. — Будем говорить с Ермаком.

— И что ему скажем? — спросил я.

— Честно говоря, не знаю, — признался Матвей. — До боя казалось просто: поймать шамана на предательстве и конец. А сейчас понимаю — дело сложнее. Кум-Яхор будет отрицать, а вогулы могут за него вступиться. Им важен не столько сам шаман, сколько их авторитет. Если русские убьют их шамана без веских доказательств — будет беда. Может дойти до войны.

Я вздохнул. Здесь политика проста и сложна одновременно: множество племён, каждое со своими обычаями и гордостью. Один неверный шаг — и союзники превращаются во врагов.

— Но и оставить всё так нельзя, — сказал я твёрдо. — Иначе он снова предаст.

— Верно, — кивнул Мещеряк.

— Слушай, у меня есть мысль, не помню, говорил ли ее тебе, — продолжил я. — Для вогулов мы чужие. Но Кум-Яхор подставил не только нас, а и своего — Алыпа. Он должен был погибнуть вместе с нами. Это уже другое. За такое у них только одно наказание — смерть или изгнание. Мы используем это.

Матвей прищурился, обдумывая.

— А Алып захочет говорить? У него же та история с вдовой… Сам знаешь, какие у них строгие порядки.

— Надо его убедить. На фоне предательства шамана его проступок покажется мелочью. Да и мы его поддержим.

Мы позвали Алыпа. Он поднялся на пригорок, отряхивая грязь и кровь. На лице следы грязи. Не успел еще пойти умыться.

— Живой? — усмехнулся Мещеряк.

— Живой! — радостно ответил Алып. — Да и бой был не страшен: татары нас не ожидали, думали, мы попадём в их ловушку, как бараны.

— Вот что, Алып, — начал я осторожно. — Кум-Яхор хотел не только нас, но и тебя подвести под нож. Подумай сам: татары убивают тебя вместе с казаками — и всё. Никто не узнает правды. Кум-Яхор остаётся шаманом, получает награду от Кучума.

— Да… — Алып опустил глаза, руки его задрожали.

Знал это, но снова занервничал.

— Мы для него чужие, но ты свой. Свой! И он предал тебя.

— За такое у нас смерть, — глухо сказал он. — Предать своих — нет большего греха.

Ему было мучительно говорить об этом. Но деваться некуда.

— Надо избавиться от Кум-Яхора, — сказал я жёстко. — Иначе он снова подставит. И тебя тоже. Мы про это уже говорили.

— Надо, — выдохнул Алып.

— Тогда ты должен рассказать всё своим старейшинам. Пусть они судят шамана, не мы. Твоё слово решит исход.

— Но… если вспомнят про девушку… — он побледнел. — Это плохо кончится.

— Не вспомнят, — твёрдо ответил я. — Мы за тебя вступимся. На фоне предательства шамана твой проступок — мелочь.

Алып долго молчал. Внизу казаки складывали трофеи, солнце коснулось горизонта, длинные тени легли на Иртыш. Река несла воды спокойно, равнодушно к нашим тревогам.

Наконец он сказал:

Хорошо. Я расскажу всё старейшинам. Кум-Яхор должен ответить.

— Молодец, — похлопал его по плечу Мещеряк. — Правильное решение. Мы с тобой.

Я уже прикидывал, как лучше сделать. Кум-Яхор хитер, но факты против него. А главное — свидетельство Алыпа.

Обратный путь до Кашлыка занял меньше времени — мы шли по течению, и казаки гребли с удвоенной силой, торопясь скорее принести весть о победе. Два наших струга держались рядом; я слышал, как казаки переговаривались, перекликались, делились впечатлениями от боя. Молодые хвастались подвигами, старшие посмеивались над ними, но добродушно — победа объединила всех.

Алып сидел на корме нашего судна, молчаливый и мрачный. Я понимал, что творилось у него в душе: впереди было разоблачение шамана, и это причиняло ему тяжёлое чувство. В их обществе шаман — фигура почти священная, посредник между людьми и духами. Обвинить его в предательстве — значит поколебать вековые устои.