Обратный отсчёт 2 (СИ) - Алмазный Петр

— Разве мы дали делегатам неприкосновенность?

— Не дали, но кто-то его надоумил.

— И чем же все закончилось?

— Ему кабатчица на полном серьезе сказала: «не знаю, кому ты там неприкосновенный, а для меня самый что ни на есть прикосновенный». И по мордасам!

Мы захохотали.

— Плохо выглядишь, отец! — обеспокоенно заметил Саша.

— Очень устал. В Крым хочу. Отдохнуть немного. Хотя бы до конца сентября.

— Так зачем же дело стало? Езжай.

— Так и сделаю, — кивнул я.

Сын, наверное, решил, что хочу вывезти к морю присмиревшую Катю, детей, подышать морским и сосновым воздухом. Не без этого.

Но был еще один побудительный мотив.

Как ни гнал его от себя, как ни сопротивлялся, но Крым тянул.

Загадочная старая караимка Айбике!

Она сказала, что мы еще встретимся.

Что бы это ни значило, но свидеться очень хотелось. Приокрыть, если получится, завесу тайны над циклом моих перерождений. Зачем они, что от меня хотят? Справился ли?

Если и был в мире человек, могущий подсказать, то это лишь она, Айбике, Луноликая.

Так что привет тебе, Крым! Я еду.

Глава 24

Передо мной высился гигантский желто-серый кряж. Почти лишенный любой растительности, прокаленный крымским солнцем. Высушенная трава, голый камень, и руины на вершине. Чуфут-Кале, «иудейская крепость». Древняя обитель караимов, покинувших ее несколько десятков лет назад.

Сюда, в Иософатскую долину, меня привели поиски Айбике. Найти ее оказалось непросто.

В селении, рядом с котором ее встретил в 94-м, о ней никто не знал. Не было ее ни в Бахчисарае, ни в Евпатории, куда караимы массово переехали, когда ушли из Чуфут-Кале.

След подсказало упомянутое Луноликой имя ее рода, к которому она принадлежала, — Бобовичи. Очень знаменитая семья. Самый известный представитель — Сима Соломонович, умерший во время Крымской войны. Он лично встречался не с одним русским императором и был признанным лидером нескольких караимских общин. Один из его сыновей, Шалом, евпаторийский купец, сообщил моим людям, что его тетка Айбике уехала в Палестину, паломничество в Иерусалим.

— Странный этот Бобович, — докладывал мне Ширинкин, занимавшийся поисками. — На крымчака-жидовина совсем не похож. Европейское платье не носит. Одевается ярко, что у евреев запрещено, скорее как крымский татарин. Талмуд для него не священен, только Ветхий завет. А тетка в Иерусалим уплыла.

— Это все? — вырвался у меня разочарованный возглас.

— Не все. Сказал мне, что Айбике Бобович, в девичестве Шайтан, поддерживала тесные отношения с отшельником мертвого города и ученым Аврахамом Фирковичем. У него остались ее документы. Так сказал Шалом.

— Так, стоп! Что за мертвый город и кто такой этот Фиркович? — у меня мелькнул лучик надежды вместе с мыслью, что фамилия или прозвище отца Айбике весьма точно отражает ее загадочность.

— Мертвым городом называют Чуфут-Кале. А Аврахам — известный собиратель древних караимских рукописей. Только он уже умер. Однако часть его библиотеки осталась в старом молитвенном доме, Большой Кенассе. За ней присматривают двое сторожей, братья Пигит, Яков и Иосиф. Если документы нужны, можно подняться в Чуфут-Кале и узнать.

— Не нужно суеты наводить. Сами съездим. Без помпы и встречающих. Тайный визит.

Так я оказался у подножия Чуфут-Кале.

Мне подвели низкорослую татарскую лошадь. На ней проще и безопаснее взбираться наверх по крутой тропе — единственному пути к древнему городу-крепости, окруженному с трех сторон отвесными скалами.

Татарская лошадь — отличный ходок по горам. Ногу ставит твердо и уверенно на любую осыпь, безошибочно выбирая надежную опору. Одна беда — на ней я со своим ростом смотрелся, как Ходжа Насреддин на ишаке.

Начали подъем.

Миновали, не задерживаясь, пещерный Свято-Успенского мужской монастырь и тенистый лес. Выбрались на открытое место.

Солнце припекало, и голова под белой фуражкой мгновенно вспотела. Каменная пыль оседала на лице и боках неторопливо трусившей лошадки. Легкий ветерок доносил запахи раскаленной жарой живицы и степного разнотравья, не даря прохлады.

Мертвый город выглядел… как мертвый город. Полное безлюдье. Давящая тишина, навалившаяся, как только лошади замерли у остатков былого базара у ворот в древней стене. За ними полуразобранные дома или только фундаменты.

Память Александра II хранила совсем иной образ Чуфут-Кале. Он посещал его вместе с отцом в бытность цесаревичем, в 1837-м.

В городе тогда кипела жизнь. У входа хор караимских мальчиков, выстроившись в линию под начальством стариков-раввинов, поющий духовную песнь. Женщины в ярких наряд и белых покрывалах, не скрывающих лиц. Мужчины в разноцветных одеждах, с кинжалами за кушаком и саблями на боку. Пальба, подношение подарков. Приветственные речи.

Вспомнил я и Симку Соломоновича. Он тогда представился как Симха бен Шломо Бобович, гамах, то есть духовный лидер, таврических и одесских караимов. Занятный тип. Носил красный камзол поверх зеленого нижнего платья из бархата, а его спутники белые чалмы. Угощал меня царьградскими конфектами.

А позже была еще одна встреча. В 1855-м, когда Александр II прибыл инспектировать войска, защищавшие Севастополь. Сима Соломонович сумел сбежать из плена в Евпатории, доставил важные сведения и отдал свой дом в Карасубазаре под раненых.

Узнал я и Большую Кенассу — простой дом под черепичной двускатной крышей, окруженный крытой арочной галереей. Сейчас пустой, тогда, в 1837-м, он полнился людьми, как и узкие извилистые улицы, по которым мы проходили через Чуфут-Кале.

Теперь же вместо былого многолюдья нас встретили у кенассы всего двое сторожей. Сдернув круглые татарские шапочки, склонились в поклоне, когда узнали, кто прибыл.

Залопотали непонятное, не поднимая головы.

Поняв, что мы их не понимаем, один убежал внутрь дома, а второй робко предложил знаками укрыться в тени галереи.

Я воспользовался его советом. И в глухом торце галереи обнаружил две розовато-желтые плиты с позолоченными надписями на русском и иврите. Они поведали мне о том, что Чуфут-Кале посещала и Екатерина II, и Александр I, и Николай с супругой и детьми, и многие великие князья. Тянуло сюда Романовых. Александра I — больше всех. Здесь он бывал не единожды, последний раз в ноябре 1825 года.

За месяц до смерти⁈

По спине пробежали мурашки. Показалось, что на миг заглянул в прошлое, в то, что меня ждет…

— Ваше величество, вам что-то принесли, — с нескрываемым подозрением сообщил Ширинкин.

Я резко развернулся. Взгляд уперся в согбенную спину, обтянутую несвежей белой рубахой с пятнами пота. То ли Яков, то ли Иосиф протягивал мне маленькую шкатулку.

Мой главный охранитель забрал ее, повертел в руках, не счел опасной и спросил:

— Здесь написано «Царю-Освободителю». Открыть?

— Дай сюда!

Почти вырвав у него из рук шкатулку, я отошел в сторону, присел на каменную оградку галереи между двух древних столбов. Нащупал примитивный замочек. Раскрыть его быстро не вышло, он был спутан нитками, скрепленных сургучной печатью.

— Есть нож? — окликнул Ширинкина.

— Сей момент.

Он переадресовал мой вопрос телохранителям.

Князь Вачнадзе тут же протянул короткий ножичек в чехле. Такой раньше использовали вместо ножа и вилки кавказцы, когда пировали. И для прочих хозяйственных надобностей.

Я рассек нитки и открыл шкатулку. Внутри оказался свернутый в трубочку и перевязанный кокетливой красной ленточкой листок кремовой бумаги.

Развернул. Прочел.

И чуть не плюнул с досады.

Текст записки гласил:

«Открылось мне, что придешь с вопросом, сколько еще быть тебе гостем. Отвечу, что путешествие твое не закончится, доколе на плечах золотой порфир и горностай у мужчин одного корня. Ты сам выбрал свой путь. Не пытайся сведать чрез меня, что сие значит. Ответа я не знаю».