Небо в кармане 6 (СИ) - Малыгин Владимир
Мотор начал набирать обороты, вращение пропеллера сделалось незаметным, слилось в прозрачный диск, неудержимо потянуло машину вперёд, а тормоза не смогли удержать её на рыхлом каменистом грунте. Пришлось отпускать педали, чтобы не порезать скаты о камни, и самолёт буквальным образом просто шагнул вперёд.
Качнулся, перевалился с крыла на крыло, пошёл вправо, в сторону наклона. Удержал его от разворота рулём направления, сунул вперёд левую педаль до упора и он выровнялся, пошёл прямо, то и дело спотыкаясь колёсами о камни, дрожа и трясясь на неровностях площадки, как испуганная лошадь. Но это вначале, в первой половине разбега. А дальше стало проще. Скорость выросла и продолжала расти, крылья поймали воздух, опёрлись на него, как на подушку, разгрузились стойки шасси, машина пошла ровнее и мягче. Тряска пропала, ушла и дрожь, осталась мелкая и уже привычная постоянная вибрация работающего мотора, вибрация, на которую не обращаешь внимание, до того она привычная…
Домой, если недостроенный аэродром в Либаве можно назвать домом, вернулись на третий день. Особо рассказывать нечего, все эти три дня ничем таким не отметились, никто нас нигде не прихватил, даже попыток перехвата, подобной той, в затянутом печным дымом Парижском небе, не было. Просто рабочая рутина, которая свелась больше к добыче топлива, чем конкретно к перелёту.
Но всё рано или поздно заканчивается, закончился и этот этап, командировку закрыли успешно. Отчитываться не перед кем не стал, не было у меня здесь никакого начальства, командование крепости не в счёт. Даже мой шеф, Александр Михайлович, убыл в столицу по каким-то своим надобностям. Убыл и убыл, мне проще.
Распрощался с Зубатовым, с агентами. Сделал безуспешную попытку прихватизировать пулемёт, но Сергей Васильевич выполнять мою просьбу отказался наотрез, спрятался за параграфом о казённом имуществе, за которое ему ещё предстоит отчитываться. За израсходованные боеприпасы, кстати, тоже. Настаивать на своей просьбе, как и предлагать какие-либо варианты решения этой задачи не стал, ни к чему портить нормальные отношения с хорошим человеком.
Осмотрели самолёт, зачехлили и отправились отсыпаться и отлёживаться, даже дозаправлять не стали. Вернулись практически на пустых баках, топлива оставалось дай Бог минут на пять полёта. Повезло или не повезло, не знаю, но больше на грамотный расчёт ссылаюсь, на знание матчасти, учёт метеоусловий с ветром и на собственное мастерство. И это без хвастовства говорю.
Выспаться удалось. Меня даже не разбудили, когда следующим днём, ближе к обеду, в дверь постучался посыльный. Передал записку от дежурного по крепости срочно прибыть в кабинет начштаба, к полковнику Рербергу. Пришлось собираться, умываться и вообще приводить не только себя в порядок, но и форму. Вроде бы и отсутствовал всего ничего, а сапоги за это время покрылись мелкой рыжей пылью, галифе нужно было прогладить, навести стрелки. Ну и по кителю, само собой, пробежаться щёткой. Особо не торопился, но и не медлил. Гадать о причинах столь срочного вызова не стал, и так скоро узнаю. Опять же крепостному начальству я не подчиняюсь, у меня свой командир. А в отсутствии оного я сам себе царь и Бог в одном лице.
В общем, срочно не получилось, получилось как можно скорее. Ну и ладно.
Адъютант мариновать не стал, тут же доложил о моём прибытии начальнику и, положив трубку телефона, предложил мне проходить в кабинет.
Я и вошёл. Не успел рот открыть, как начальник штаба прервал мой несостоявшийся доклад:
— Проходите, Николай Дмитриевич, присаживайтесь. Чаю?
— Благодарю, с удовольствием, — не стал скромничать и отказываться. Позавтракать я не успел, как не успел вчера и поужинать, просто не до того было.
— Сейчас распоряжусь, — полковник поднял трубку телефона.
А я осмотрелся. Вот вроде бы и дней с моего прошлого визита в этот кабинет прошло всего ничего, а ощущение — словно вечность пролетела.
Вошёл адъютант с подносом, поставил его на стол, что-то там поправил и, испросив разрешения, удалился.
— Подробного рассказа от вас не требую, понимаю что не положено, но в двух словах — как всё прошло? — Фёдор Петрович лично наполнил мне чашку и передал в руки. Взял со стола газету, показал мне. — А то тут такие страсти написаны, что даже меня дрожь пробирает. Мол, «железный коршун Империи снова несёт смерть и разрушения мирной Европе на своих крыльях». Да вы пейте, пейте. И угощайтесь, пирожные наисвежайшие, я и сам с вашего позволения с удовольствием одно попробую.
— Благодарю, — блюдечко поставил на стол, чашку взял и осторожно прикоснулся к ободку губами. Горячая, жуть. Сделал крошечный глоточек, чтобы не обжечься. Кипяток. Но запах обалденный. Люблю хороший чай. Больше кофе люблю. Хотя как эти два напитка сравнивать? Они же каждый сам по себе хороши. — М-да. Вот прямо «мирная Европа»? Что, так и пишут?
— Именно так, — тут же подтвердил Рерберг и даже указал ногтем указательного пальца нужную строку в статье. — Видите?
Взял предложенный эклер, насладился ароматом свежей выпечки, откусил, посидел мгновение, слегка прикрыв глаза и блаженствуя. Во рту просто фейерверк вкуса взорвался. Хорошо! Вредно, понимаю, но как же замечательно вкусно.
— Вижу, — положил эклер, взял чашку и отхлебнул из неё. Что мне та Европа, когда здесь такая вкуснотища. — Они ещё и не то написать могут. Уж что-что, а это они умеют. Нам бы такому поучиться. А то мы пока опомнимся, пока соберёмся да подумаем, пока согласуем, оно уже и не нужно будет.
— Да, тут вы правы, есть у нас такое, — согласился со мной Фёдор Петрович. — Да Бог с ней, с этой Европой. Били, бьём и будем бить. Так расскажете или нет?
Поднял глаза на полковника, поймал встречный понимающий взгляд, вздохнул и отложил пирожное, поставил чашку на блюдечко:
— Да особо и рассказывать нечего, Фёдор Петрович. Право слово, в газетах и впрямь больше и лучше напишут. Или, как могу видеть, уже написали, я не читал. А если коротко, то прилетели, отработали по целям и улетели. Выполнили задание и благополучно вернулись. Без потерь. Всё. Подробностей, прошу прощения, не будет.
— Что же, понимаю, — кивнул полковник. — Похвальная скромность. Да вы чай-то пейте, пейте, не стесняйтесь. Замечательный ведь чаёк, мне такой по заказу из столицы специально привозят. Дорого, конечно, но что поделать, все мы не без греха к своим слабостям. А заодно и телефонограмму почитайте, пришла на ваше имя сегодня. Точнее, час назад. Я сразу распорядился вас пригласить.
Развернул сложенный конвертиком стандартный лист писчей бумаги, прочитал наклеенные строки телеграфной ленты, задумался. Если немного переиначить крылатую фразу известного в моём времени политика, то ситуация примерно такая — «давно такого не было и вот опять»…
— Николай Дмитриевич, — вернул меня в действительность Рерберг. — Что-то серьёзное?
— Чтобы телефонограмма и несерьёзная, — вздохнул. — Так не бывает. Вызывают, однако. Придётся в Петербург лететь.
— Завтра? — Фёдор Петрович не удивился. Или знал или привык к подобным неожиданным сюрпризам военной службы.
— Сегодня, — ещё раз вздохнул. Покой мне только снится.
— Но чай-то допьёте? — улыбнулся начштаба и пододвинул ещё ближе ко мне тарелочку с пирожными.
Ага, тарелочку-то двигает, но поднос на месте так и остаётся. Тянуться приходится.
— Чай допью, — отзеркалил улыбку. — И пирожное доем обязательно. И не одно, с вашего разрешения.
— Конечно, Николай Дмитриевич. Будьте как дома, — наконец-то его высокоблагородие сообразил и придвинул ближе ко мне уже сам поднос. И даже слегка развернул его, чтобы тарелочка с пирожными оказалась практически рядом с моей чашкой. После чего выпрямился, положил кисти рук на стол, и неожиданно проговорил, доверительно понизив голос. — Всё будет хорошо, Николай Дмитриевич.
— Надеюсь, — на этот раз вздыхать я не стал, удержался, а то это уже в привычку входить начало. Как только получаю неприятные известия, так и вздыхаю. Кто бы знал, как мне в эту столицу возвращаться не хочется. Но лететь придётся, приказ другого решения не оставляет. И почему-то есть у меня чёткое ощущение, что время пришло. Что в эту поездку я не только получу конкретные ответы на кое-какие свои вопросы, но и решится моя судьба. А может быть, и жизнь…
