Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей

— Мысль, скажу, не пустая, — протянул он. — Коли будешь самогон добрый делать, то оно всегда в цене было. Если наладишь толком — станице от того польза. И кому из станичников приработок сыщется, и казне нашей, глядишь, приварок.

Он перевел взгляд на меня.

— Но вот, что думаю. У тебя же там склон. Ты как строить амбар то собрался?

— Есть мысли, атаман. Это так и так уже по весне решать нужно будет. Мне бы только соизволение.

— Так просто землю не режем, сам знаешь. Надо на круг выносить. Однако, — он чуть усмехнулся, — если Семен Феофанович не против да дед Игнат согласен, то я перед обществом слово скажу, что дело стоящее Прохоров младший затеял. Понял?

— Понял, — кивнул я. — Спаси Христос, Гаврила Трофимович. Будет польза, обязательно будет.

— Вот и ладно, — сказал он. — Круг соберем, там и решим.

Он уже потянулся к другой бумаге, но, будто вспомнив, снова поднял глаза.

— Кстати, Григорий, — сказал он ровнее. — Есть еще одна весть до тебя. Помнишь Лещинского, что у нас с жандармами все пропавшие деньги искал?

— Как же не помнить, — буркнул я.

— Так вот, — атаман поморщился, — дело по нему закрыто. Все, что творилось и с деньгами, и с Костровым, и со всей той историей, — повесили на него. И даже нападение на вас с Афанасьевым под Георгиевском. Все в кучу. Удобно вышло — мертвый ничего не скажет. В бумагах все красиво: и злоупотребления, и связи, и прочее. Словом, удобного козла отпущения нашли. Хотя, по правде сказать, дрянь он человек был, хоть и нельзя так об усопших, — перекрестился атаман.

— А Жирновский? — спросил я, чувствуя, как внутри неприятно холодеет.

Гаврила Трофимович посмотрел тяжело.

— Про графа в бумагах ни слова, — ответил он. — Слишком высоко там нити идут. Пока он чист. По крайней мере, на бумаге. А там видно будет.

Я кивнул, хотя внутри все сжалось.

«Значит, шито-крыто, — мелькнуло. — Удобно у них там наверху: графа прикрыли — повесили все на мертвеца. А живые гуляют дальше… пока».

Атаман, будто прочитав мои мысли, хмыкнул.

— Ты, Гришка, об этом голову не ломай сейчас, — сказал он. — У тебя свое дело. Земля, дом, семья. И дай Бог, вся эта грызня господская минует тебя впредь.

К Семену Феофановичу я заехал уже под вечер. Он сидел у крыльца, чинил ремень.

— Ну? — поднял он глаза. — Что сказал атаман?

— Сказал, что дело стоящее, — ответил я. — Круг решать станет. Если станица не против — то и на дворе выйдет прирезать малясь. Мне много-то и не надо. Там только со склоном хлопотать придется, но есть мысля, как сладить.

Семен кивнул, будто ничего другого и не ждал.

— Ну смотри, казачонок, — тихо сказал Семен. — Если не выйдет в станице, то и ко мне пожалуй, я свое слово уже сказал.

Я задумался и завис на какое-то время.

— Хлопот много, думу думаешь?

— Много, — честно ответил я, на автомате сдвинув папаху и почесав затылок. — Шашкой в бою, наверное, рубить проще, чем дело такое затевать.

Он коротко рассмеялся.

— Жизнь, Гришка, — это тоже бой, — сказал он. — Только долгий. И одной шашкой его не выиграть. Но ничего, будем рядом. Ты стариков чаще спрашивай, мы свое уже повоевать успели, учись на чужих ошибках, малец и все сладится. А дальше уж все от твоей головы светлой зависеть будет.

Солнце почти спряталось за горой, небо стало розовым. Холодок пробежал по спине, но на душе было спокойно. Шаг в нужном направлении сделан, а там — будем посмотреть.

Глава 22

Новости из Ставрополя

Я заканчивал свою пробежку.

Дистанцию мы с Пронькой Бурсаком чередовали, а уж сколько наматывать — смотрели по делам на день. Иногда давали по пять верст, через день прибавляли до десяти. Но даже когда дел было невпроворот, свои три версты я все равно выжимал — кровь разогнать, голову в порядок привести.

Станица только-только начинала шевелиться. Петухи, конечно, давно оттрубили, но не все станичники поднимаются в такую рань: у каждого хозяйство свое. Да и ноябрь. Летом работы куда больше, и вставать приходится раньше. Нам с другом оставалось еще до турника добраться. Недавно мы с ним провели его модернизацию, правда пришлось сделать ее потому, что старая перекладина треснула. Ну я, недолго думая заказал у кузнеца нашего станичного железную. Надеюсь, что она долго прослужит.

Когда подбегали к нашему двору, у ворот увидел Трофима. Он махнул рукой, и мы остановились рядом. Пронька дышал, будто раздувал меха в кузнице — все-таки покрупнее он меня. Хотя за последние месяцы жир с себя согнал, теперь одни мышцы да жилы.

— Бегаете все? — спросил Трофим, щурясь.

— Здорово ночевали, сосед, — ответил я, вытирая пот рукавом.

— Слава Богу, Гриша. Слыхал новость-то?

— Что стряслось, дядька Трофим?

— Общий сбор скоро. Всю станицу кличут. Бумага, говорят, из Ставрополя пришла — важная. На круге атаман все скажет.

— Вон оно как… — протянул я. — Во сколько?

— К полудню. Колокол дадут — не проморгаешь.

Трофим сказал это так, будто сам не знал — чего ждать от этой новости. Ушел быстрым шагом, в задумчивости. А у меня в голове уже крутилось: раз из Ставрополя пишут, да общий сход собирают — значит, дело действительно серьезное. Не войну ли там затеяли?

К полудню Волынская загудела, как муравейник. Калитки хлопали, народ тянулся к площади — в основном станичники старались лучшие наряды одеть для такого дела. Старики папахи поправляли, бабы шли гуртом, многие с детворой. Общий сбор — не шутка.

Мы с дедом встали ближе к середине. Аленка с Машенькой держались за нашими спинами. Аслана решили на подворье оставить: пусть посидит дома, не будоражит лишний раз станичников на кругу. По-разному на инородцев реагируют, особо на таких вот собраниях.

У правления уже маячили те, кто под Пятигорском отметился. Я многих по лицам узнал. Хорунжий Данила Сидорович Щеголь переговаривался с урядником Егором Андреевичем Урестовым, рядом еще кто-то из наших — все серьезные, при параде.

На крыльцо вышел атаман Строев, за ним писарь, чуть поодаль — станичные старики.

Строев обвел толпу взглядом, кашлянул в кулак.

— Ну что, братцы станичники, — начал он. — Пришла нам бумага из Ставрополя. Важная. От самого наказного атамана. Иван, зачитай, как положено.

Писарь развернул лист, повел пальцем по строкам и заговорил тягуче, но внятно.

Сначала пошли обычные обороты: «имел честь донести», «по представлению», «соизволение». Народ слушал и перешептывался. А потом пошло самое интересное.

— … за усердную службу и отличную храбрость, явленную при разгроме банды разбойников близ города Пятигорска, — читал писарь, — объявить благодарность от наказного атамана Кавказского линейного казачьего войска нижеследующим казакам…

Он пошел по списку.

Я ловил знакомые фамилии: Клюев, Щеголь, Урестов, Греков, Легкий… и дальше — все, кто был в том походе или в подготовке участвовал.

— … и прочим, поименованным в прилагаемой ведомости, — закончил писарь. — С тем же выдать всему отряду премию в сумме ста пятидесяти рублей серебром. Распределить по достоинству на станичном кругу.

Я быстро прикинул: по всему видать приварок к бюджету для каждого участника похода будет знатный. И действительно, после объявления награды толпа зашевелилась живее. Не огромные деньги, но для станицы сумма достаточно ощутимая.

— Особо, — продолжил писарь и снова вскинул лист, — отметить храбрость казачонка станицы Волынской Григория Прохорова сына Матвеева, тринадцати лет от роду, который, невзирая на юный возраст, действовал рассудительно и смело, что способствовало к успеху дела.

У меня уши загорелись. Толпа разом повернула головы в мою сторону. Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул. А кто-то так посмотрел, будто мерку снимал: мол, ишь ты, хлопец дает.

— Сему отроку, — тянул писарь, — выдать разрешение на право ношения оружия в строю и вне строя, по усмотрению станичного начальства.