Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор

Но придется.

— Иван Федорович, успокойтесь! — примирительно произнес я. — Прежде всего, скажите, что вам даст эта бумага? Ну отдам я ее вам. Так ведь всегда можно взять новую! Так что это Лисянского не спасет!

Капитан хмуро слушал меня, молча признавая мою правоту.

— Давайте определимся: я вам не враг. Предлагаю партнерство! Мои условия предельно просты: я ни единым словом не обмолвлюсь об этой афере с французским неликвидом ни высокому начальству в Петербурге, ни нашему общему руководителю Резанову. Но взамен твердо надеюсь на ваше полное, безоговорочное понимание моих коммерческих и иных нужд на этом корабле.

Капитан досадливо скрипнул зубами. Было прекрасно видно, как сильно его злит тот факт, что над ним и Лисянским теперь повис дамоклов меч трибунала, но поделать он ничего не мог.

— Каковы же ваши интересы на борту военного шлюпа? — глухо спросил он, до хруста сцепив пальцы в замок.

— Перейдем к сути дела, — удовлетворенно кивнул, поднимаясь с кресла. — Старое полосовое железо вы прямо сейчас отдаете англичанину Фоксу. А в трюмы грузите мой товар: новые тяжелые якоря, гвозди и станки.

— Якоря вместо балласта⁈ — Иван Федорович пришел в ужас. — Вы хоть понимаете разницу? Грузить громоздкие якоря в трюм — это совсем не то же самое, что укладывать полосовое железо! Мы же к чертям нарушим центровку и остойчивость!

— Уверен, такой первоклассный мореплаватель, как вы, легко решит эту мелкую задачку. К тому же, разве «Надежда» не перетяжелена? Избавимся от лишнего веса, а для правильного балласта просто добавите вниз свинца и пушечных ядер.

Потерев виски, Крузенштерн тяжело вздохнул и задумчиво уставился на деревянную переборку каюты.

— Черт бы вас побрал, граф… — глухо процедил капитан, медленно сдаваясь. — Но, возможно, в этом безумном самоуправстве есть толика здравого смысла.

— Конечно, Иван Федорович. Сами же вечно жалуетесь, что корабль перегружен!

— «Надежда» действительно изрядно перетяжелена, — неохотно признал командир, профессионально прикидывая осадку судна. — Сбросить это полосовое железо… да, это даст нам с полфута ватерлинии. Но якоря! С их укладкой на дне придется изрядно повозиться, чтобы не нарушить центровку.

— Матросы и промышленные люди справятся. А для правильного, низкого балласта потом просто добавим в трюм свинца и лишних пушечных ядер, — уверенно парировал, окончательно закрепляя свой успех.

Совершенно бледный и растерянный от такого наглого корпоративного шантажа, Крузенштерн медленно поднялся с места.

— Хорошо. Ваша взяла. Пойдемте наверх, сударь. Сейчас отдам соответствующие распоряжения.

Выйдя на залитую солнцем палубу, капитан хмуро подозвал к себе старшего офицера.

— Макар Иванович! — окликнул он Ратманова, который уже победно ухмылялся, предвкушая, как наглеца сейчас закуют в кандалы.

— Слушаю, господин капитан! Прикажете звать караул?

— Отставить погрузку балласта, — деревянным голосом скомандовал Крузенштерн на глазах у всей изумленной команды. — Теперь надлежит делать всё точно так, как говорит граф Толстой. Железо немедленно отдать англичанам, а в трюм принимать его новый груз.

Но тут на брусчатку пирса с грохотом вылетела дорожная карета. Дверца распахнулась, и наружу пулей выскочил Николай Петрович Резанов. За ним вылезли его клевреты — Фридерици и Фоссе.

— Граф! — истошно завопил камергер, подлетая к нам и брызгая слюной. — Что здесь, черт возьми, происходит⁈ По какому праву вы распоряжаетесь компанейским имуществом⁈

— И вам доброго дня, Николай Петрович, — миролюбиво улыбнулся, приподнимая шляпу. — Идет плановая замена балласта на более полезный груз.

— Это бунт! — багровея, продолжал орать Резанов, размахивая тростью. — Это тотальное неуважение к руководству экспедиции! Я вас под арест отдам!

Пока он орал, я, примирительно подняв руки, попытался спокойно перевести разговор в конструктивное русло. Приказал вахтенному немедленно позвать комиссионера Шемелина и старшего из промышленных людей. Дождался, пока сибиряки сбегут по сходням на берег.

— Скажи-ка, Воробьев, — обратился к подошедшему бородачу, указывая на горы британского металла. — Нужны ли нам в колониях английские якоря, кованые гвозди да станки для канатов? Или лучше ржавые полосы везти?

— Дык вестимо нужны, ваше сиятельство! — горячо закивал сибиряк, с восхищением разглядывая инструмент. — У нас же в Охотске корабли на дно идут из-за гнилых снастей да слабости якорей! А с этим товаром можно хоть десять новых судов собрать, цены ему там нет!

— Вот видите, Николай Петрович, — развел я руками, снисходительно глядя на посла. — Сплошная польза для нашего общего дела.

Однако Резанова было не удержать. Покраснев как вареный рак, он продолжал истошно вопить об оскорблении на глазах у всей команды.

— Это самоуправство! Как вы могли! Компанейским имуществом распоряжаюсь я. Я, я и никто иной!

Пришлось звать на помощь Крузенштерна.

— Иван Фёдорович, — начал я спокойно, но твёрдо. — Вы видели, что медная обшивка местами уже начала разрушаться?

Крузенштерн кивнул. Лицо его мгновенно помрачнело. Он явно ждал, что я сейчас снова начну тыкать пальцем в Лисянского и кричать про «гнилой неликвид».

Я продолжил, не давая ему опомниться:

— В данном случае причина не в том, что Лисянский купил плохой корабль. Все оттого, что мы до сих пор таскаем в трюме это чёртово полосовое железо. Течи есть. Солёная трюмная вода плещется. Железо и медь соприкасаются. Получается гальваническая пара. Железо становится анодом и ржавеет втрое быстрее. Медь тоже начинает разъедаться в местах контакта.

Крузенштерн нахмурился ещё сильнее, но уже не от злости, а от профессионального интереса.

— Это правда. Медь и железо в морской воде взаимно разрушают друг друга. Поэтому медная обшивка приколачивается только медными гвоздями, — буркнул он. — Чтобы не было этого вредного влияния. Но железо в трюме… да, я об этом не подумал.

— У нас все это и происходит. Медь и железо все равно влияют друг на друга сквозь течи в корпусе и трюмную воду.

Я кивнул и добавил:

— А помните, как матросы в трюме «угорали»? Как гасли факелы и свечи? Это не просто плохая вентиляция, или, как говорит наш доктор, «дурные гуморы». Железо от действия меди ржавеет так активно, что создает угар в трюме. Если не выгрузим это железо — мы останемся без обшивки. А кто-то из людей может насмерть угореть внизу.

Крузенштерн долго молчал, глядя в пол. Потом тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— Чёрт… Вы правы, граф. Я видел, как быстро ржавеет это железо. Необычно быстро. Думал, просто сырость… А это, оказывается, целая химия.

Он поднял глаза и посмотрел на меня уже без прежней враждебности.

— Хорошо. Железо нужно выгружать. И чем быстрее — тем лучше.

Но даже эти аргументы не убеждали Резанова. То, что Крузенштерн меня поддержал, лишь добавило масла в огонь.

— Это преступление! Вы должны были сначала рассказать мне это, а уже потом предоставить МНЕ решать, продавать железо или нет!

Тут я понял, что разумными аргументами делу не поможешь.

— Пойдемте-ка в каюту, сударь, — жестко перебил я его истерику, настойчиво взяв камергера под локоток. — Нам нужно поговорить тет-а-тет, без лишних ушей.

Оказавшись в полумраке помещения и плотно прикрыв за собой дубовую дверь, резко сменил тон. Подойдя вплотную, посмотрел послу прямо в глаза ледяным, немигающим взглядом.

— Послушайте меня очень внимательно, сударь, — произнес я тихо, но так рассудительно и тяжело, что Резанов невольно попятился к переборке. — Если вы считаете, что я вас не уважаю и чем-то обидел, то я всегда к вашим услугам… у барьера. Правда, должен честно предупредить: свои две тысячи фунтов стерлингов в Лондоне я на днях получил исключительно оттого, что выстрелом с двадцати шагов перебил игральную карту ровно в ребро. А фехтую я, смею заметить, немного лучше, чем стреляю.

Сделав многозначительную паузу, жестко припечатал: