Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

Я подобрался ближе, и потянул за ручку, только сейчас поняв — она сделана в форме китайского дракона. Дверца распахнулась со скрипом. Внутри «будки» громоздились огромные шестерни часового механизма. И в небольшой нише рядом, как на полке шкафа, лежал темный плоский сверток. Я аккуратно развернул прорезиненный брезент, под которым блеснули вороненные пряжки замков солидного кожаного портфеля. Внутри него была спрятана толстая картонная папка, раздувшаяся от бумаг. Заглядывать внутрь нее я не стал, и так было понятно — я нашел, что искал. Досье, в котором собраны сведения о наших агентах в тылу врага.

И вот вроде бы наступил он — момент триумфа. Но ничего, кроме усталости я не ощутил. К тому же, было сделано всего полдела. Теперь предстояло доставить досье в Москву. Я быстро упаковал содержимое обратно в том же порядке и внезапно почувствовал тяжесть — сверток как будто прибавил в весе килограмм пятнадцать. Похоже, что эта нелегкая ноша нашла нового носителя и легла на его плечи морально и физически.

Помотав головой от этой мистики, я начал пробираться обратно. Большой пролом решил не искать — спрыгнул вниз через дыру, проделанную упавшим Вадимом. Приземлился удачно, мягко спружинив ногами.

— Нашел? — сразу спросил Ерке, морщась от боли.

— Нашел! — я показал ему сверток. — Все на месте. Как нога?

— Лодыжку вывихнул! — скрипя зубами, ответил Вадим. — Не пройду и метра.

В этот момент в дверном проеме возникла тень Кожина. Его лицо было напряжено до предела.

— Ребята, нам крышка! — прошептал он, подбегая к нам. — Мимо патруль проходил — они услышали шум, который вы устроили. И идут к музею, чтобы всё проверить!

Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику.

— Надо уходить, сейчас же! — я потянул Ерке за руку, пытаясь помочь ему встать.

— Я не могу, Игорь! — с отчаянием в голосе выдохнул Вадим. — Ты же видишь! Тащить меня — значит погубить всех и потерять досье! Уходите с Володей!

— Бросить товарища? Ты с ума сошел? — возмутился Кожин.

— Это приказ, товарищ младший лейтенант! — голос Ерке внезапно стал твердым. — Задание важнее одной жизни. Вы с Игорем уходите. Я… я задержу их.

Он подтянул к себе откатившийся при падении «МП–40», и перевел оружие в боевое положение, вытянув рукоять взведения затвора из прорези в ствольной коробке (что заменяло на этом немецком автомате предохранитель). В глазах Ерке зажегся огонек решимости.

Я смотрел на Вадима, и внутри у меня все переворачивалось. Лейтенант был прав. Абсолютно, на все сто процентов прав — с ним нам далеко не уйти. Но я ненавидел эту правду.

И в этот самый момент, когда слова застревали у меня в горле, с юго–востока донесся приглушенный расстоянием, но абсолютно четкий и понятный звук — длинная пулеметная очередь. Судя по высокой скорострельности — из немецкого станкового пулемета. За ней прозвучала еще одна. Потом еще и еще. Интенсивность стрельбы нарастала — в дело вступили винтовки и автоматы, долбили не менее двадцати стволов одновременно.

Мы замерли, переглянувшись. Никаких сомнений не было — это разведрота капитана Мишанина начала бой за освобождение пленных из лагеря.

Глава 10

17 декабря 1941 года

Ночь

Я, крадучись, приблизился к окну и выглянул наружу. На площади перед центральным входом топтались четыре солдата — видимо, тот самый патруль, который шел проверять шум в музее. Но сейчас немцы смотрели в другую сторону — на юго–восток, где разгорался бой.

Они стояли кучкой и переговаривались, представляя собой настолько удачную групповую цель, что у меня зачесались руки — с высоты третьего этажа патрульные были как на ладони, дистанция метров пятьдесят.

— Да пошло оно всё, один хрен с боем прорываться придется! — буркнул я и вырвал из рук Ерке автомат.

Одна длинная непрерывная очередь, ствол «МП–40» описал восьмерку, как я не раз отрабатывал на стрельбище в «Сотке», — и на брусчатку у колоннады повалились четыре трупа. Я немедленно повесил автомат с пустым магазином на шею Вадима и, схватив его за здоровое плечо, поднял на ноги.

— Ты чего творишь, Игорь? — растерянно пробормотал лейтенант.

— Некогда сопли распускать, уматывать пора! — сказал я, подхватывая с пола портфель, и потащил отчаянно хромающего и стонущего сквозь зубы разведчика к лестнице. — В следующий раз героически погибнешь!

Кожин выглянул в окно, присвистнул и последовал за нами, прошептав под нос:

— А что, так можно было?

Как говорится, счет пошел на секунды — нам надо было свалить из одиноко стоящего здания и скрыться в каком–нибудь переулке до подхода немецкого подкрепления. И нам это почти удалось — мы успели выскочить из того же оконного проема на первом этаже у заднего фасада музея и практически добрались до ближайшего дома, как прямо над головой просвистели пули. Я машинально повалился на землю, дергая за собой Вадима, а вот Кожин не успел среагировать — и следующая очередь чуть снизившего прицел пулемета пришлась на уровне его груди. Вскрикнув, Володя упал, как подкошенный.

Я уткнулся лицом в грязный снег, чувствуя, как ледяная волна катится вдоль позвоночника. Над головой прошла еще одна очередь, пули попали в стену дома впереди нас, оставив на обшарпанном кирпиче свежие шрамы. Воздух наполнился запахом пороха и крови. Поблизости рычали моторы нескольких мотоциклов.

Я слегка приподнял голову и огляделся, чтобы оценить ситуацию.

К нам быстро приближались три мотоцикла «Цюндапп КС–750» с колясками. На одном из них стоял «МГ–34», из которого по нам и стреляли. Охватив нас полукольцом, мотоциклы замерли метрах в десяти, не глуша двигатели. Немцы действовали быстро и слаженно. Трое солдат в побеленных известкой касках и маскхалатах поверх шинелей спешились и подошли ближе. Еще трое, в том числе пулеметчик, страховали их. Мы оказались в западне.

— А вот теперь, нам точно хана! — пробурчал я.

Сердце колотилось где–то в горле, но холодный рассудок взял верх: главное сейчас — не паниковать. Паника — смерть. Попробую схватиться за оружие — нас расстреляют без раздумий, тем более на открытом пространстве. Нужно было показать им, что мы не угроза. Или, по крайней мере, сделать вид.

— Nicht schießen! Kameraden, nicht schießen! Um Gottes Willen! Ich gehöre mir! Lieutenant Hans Riedel von der neunundzwanzigsten motorisierten Division! — заорал я с нотками истерики в голосе.

Немцы, услышав родную речь, замерли. А я начал очень медленно, чтобы не спровоцировать нервный выстрел, подниматься, высоко подняв руки. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел.

— Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте! Ради Бога! — повторил я на своем безупречном верхненемецком, вкладывая в голос всю гамму эмоций — от страха и отчаяния до радостного облегчения. — Я свой! Лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии! Эти русские свиньи захватили нас в плен!

Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.

— О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! — продолжал я, сыпля словами, как из ведра. — Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!

Я старался говорить быстро, бессвязно и много, чтобы оглушить их потоком речи, чтобы они расслабились, услышав родной язык.

— Они просто дикари! Они грозились меня пытать! Я едва выжил… Один из них ударил меня прикладом, посмотрите! Я так рад вас видеть, вы не представляете! Этот ад наконец–то закончился! — молотил я без пауз, старясь встать так, чтобы немцы оказались друг у друга на линии огня.

Все это время я держал руки поднятыми и не делал резких движений. И, кажется, это сработало — стволы винтовок немного опустились, а солдаты перестали сверлить меня взглядами.