Фармазон (СИ) - Шимохин Дмитрий

Доктор едва заметно кивнул, не сводя холодного взгляда с трупореза.

— Подержите эту подвальную крысу на прицеле еще минут пять, пока мы не пройдем кордон, — так же тихо, не разжимая зубов, добавил я. — Для страховки. А если потом, когда мы уедем, он вдруг осмелеет, побежит к начальству и начнет вопить… Пусть орет. Кому они поверят? Его пьяное слово против слова уважаемого хирурга. Спишете его бредни на белую горячку и тяжелый перепой.

Тонкие губы Зембицкого дрогнули в подобии улыбки.

— О моей репутации не беспокойтесь, молодой человек. Я умею ставить диагнозы, — сухо шепнул он. — Ступайте. И ради бога, не растрясите ему швы на ухабах. Я не для того копался в его гнилых кишках, чтобы вы угробили мою работу.

Коротко кивнув хирургу, я развернулся, вышел. Затолкал обратно Дядьку и задвинул за собой дверь морга. Легко запрыгнув на козлы, втиснулся между здоровяком и Пелагеей.

— Трогай к воротам, Вася. Пора убираться из этого прекрасного места.

Мы втроем тряслись на узких козлах. Было тесно, плечо к плечу, зато мы смотрелись как самая обычная артель, без лишних подозрений.

Краем глаза я видел, как напряжен Васян. Здоровяк изо всех сил пытался изображать тупого, расслабленного ломового извозчика, но его широкая спина задеревенела, став похожей на натянутую струну. Пелагея, сидевшая с другого края, вцепилась побелевшими пальцами в деревянное сиденье так, что костяшки едва не прорывали тонкую кожу. Она не дышала, уставившись прямо перед собой.

Моя правая рука спокойно покоилась под полами пальто. Палец привычно лежал на металлической скобе револьвра. Самый крайний аргумент. На тот паршивый случай, если наша изящная комбинация с треском полетит в ад.

Впереди, мрачными исполинами проступили массивные чугунные пилоны главных ворот. Рядом маячила полосатая будка. Финишная прямая.

— Тпру-у… — сипло выдавил Васян, натягивая потертые вожжи.

Мерин всхрапнул, переступил копытами, и повозка тяжело замерла у самого выезда. Сонный городовой, кутаясь в суконный башлык от сырого ветра, лениво зевнул. Он уже привычно потянулся к чугунному противовесу шлагбаума, чтобы выпустить п подводу, но тут система дала сбой.

Вместо утреннего унтера из дверей караулки вывалилась рослая фигура в безупречно пригнанной офицерской шинели. Помощник пристава. Судя по злому, помятому лицу и красным от недосыпа глазам, отчаянно искал, на ком бы сорвать накопившуюся желчь.

Офицер решительно шагнул наперерез нашей телеге, едва не попав под копыта мерину. Городовой у шлагбаума мгновенно проснулся и испуганно вытянулся во фрунт.

— Стоять! — властно рявкнул помощник пристава, вскидывая затянутую в черную кожу руку.

Его колючий, подозрительный взгляд хищно пробежался по съежившейся Пелагее, напряженному Васяну и остановился на мне.

— Что везем? Куда? А ну, показывай накладные!

Пелагея судорожно сглотнула. Трясущимися, непослушными руками она выудила из-под шали стопку казенных накладных.

Помощник пристава выдернул листы двумя пальцами, брезгливо кривя губы. Мельком пробежался по синим штампам, но его профессиональный, въедливый взгляд уже зацепился за нашу повозку. На ломовых телегах белье обычно возили открыто, кинув сверху сетку, а тут — глухой полог, стянутый наглухо.

— Прачечная? — с угрозой протянул офицер, комкая бумаги в кулаке. — А почему закрытая, а? Казенное имущество под шумок тырите, ворье?

Глава 8

Не дожидаясь ответа, он направился к заднему борту телеги, протягивая руку к завязкам, — явно вознамерился лично переворошить весь груз.

Я рыбкой скользнул с козел, мягко приземлившись на обледенелую брусчатку. В три широких, бесшумных шага оказался у заднего борта, опережая офицера на какую-то долю секунды.

Не давая благородию самому прикоснуться к веревкам, я перехватил край полога и с силой, наотмашь, распахнул брезентовую створку прямо ему в лицо.

Наружу вырвался сконцентрированный смрад. Плотная, невидимая стена зловония сбивала с ног. Жуткий, тошнотворный коктейль из запекшейся крови, сладковатого гноя, немытых тел и испражнений. Грязное больничное белье.

Офицера буквально отшвырнуло. Он судорожно закрыл лицо рукавом дорогой шинели, издав сдавленный, горловой звук — желудок легавого дрогнул, едва не вывернувшись наизнанку. На глазах у него мгновенно выступили слезы.

Я надвинул засаленный картуз на самые брови, опустил плечи, впуская в колени слабость. Взгляд сделался тупым и покорным.

— Осторожней, ваше благородие! — сипло, с надрывом рявкнул я. — Из бараков тряпье везем! Вши тифозные, холерная гниль — все там!

Я сделал шаг в сторону, театрально и гостеприимно указывая прямо на смердящую гору белья.

— Приказ — в кипятке вываривать немедля! — хрипел я, наступая на офицера. — Милости просим, ваше благородие! Будете досматривать⁈ Только рукавицы наденьте, а то зараза к чинам не присматривается!

Спесь слетела с лица офицера в ту же секунду. Служебное рвение мгновенно испарилось, уступив место первобытному, животному ужасу. Помощник пристава стремительно побледнел, сливаясь цветом со снегом. Судорожным, дерганым движением выхватил из кармана шинели белоснежный, щедро надушенный платок и намертво впечатал его в лицо, перекрывая нос и рот.

— Пошли вон! — глухо, срываясь на панический визг, просипел офицер сквозь батист. После чего стремительно попятился от нашей смердящей телеги, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Пошли вон отсюда, чумные рожи! Открывай! Открывай ворота, живо, мать твою!

Оцепеневший городовой, которого тоже проняло до печенок, судорожно навалился на противовес. Полосатое бревно шлагбаума со скрипом взмыло вверх, освобождая проезд.

Не теряя ни секунды, я молниеносно запахнул полог, отсекая источник заразы и смрада. И в два прыжка взлетел обратно на козлы, втискиваясь на узкое сиденье между Васяном и Пелагеей.

— Но-о, милая! Пошла! — с надрывом, вкладывая в крик все накопившееся напряжение, выдохнул здоровяк. И с оттягом огрел мерина вожжами по крупу.

Лошадь всхрапнула и рванула с места. Повозка тяжело покатилась вперед, миновала чугунные пилоны ворот и вырвалась на свободу.

Больничный двор остался позади. Нас обдало стылым ветром, со всех сторон нахлынули звуки утренней столицы — крики разносчиков, далекий свисток городового, цокот копыт других экипажей. Шумный, живой Петербург принимал нас в свои объятия.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Мы сделали это. Наш рискованный фокус удался.

Через час подвода тяжело вкатилась в широкую кирпичную арку прачечной Хрулева. Из приоткрытых окон сушилен валили клубы густого белого пара, смешиваясь с морозной утренней дымкой. Воздух был плотным, влажным и насквозь пропитанным едким духом дешевого щелока, мыльного корня и мокрого, разбухшего дерева.

Васян не стал тянуть резину, спрыгнул с козел и сноровисто, один за другим, скинул смердящие тюки на дощатый помост приемки. Вышедший на шум конторщик брезгливо сморщил нос, пересчитал места и не глядя шлепнул печать на протянутые Пелагеей бумаги. Все. Инфекционное белье официально доставлено по назначению.

Конторщик скрылся за дверью, спасаясь от мороза. В кузове телеги, под накинутой Вариной парусиной, остался лежать только плотный клеенчатый кокон.

И тут Пелагею прорвало.

Дождавшись, пока чужие глаза исчезнут, она метнулась к телеге и забралась в нее. Взгляд ее впился в узкую щель кокона, где виднелось бледное, заострившееся лицо Гришки.

Бабьи нервы, натянутые до предела все эти дни, со звоном лопнули. Ноги женщины подкосились. Она рухнула на колени. Слезы хлынули по ее впалым щекам безудержным потоком. Минут пять у нее была истерика — мы не мешали. Пусть поплачет. Наконец Пелагея вылезла из кузова и судорожно вцепилась побелевшими пальцами в полы моего пальто, пытаясь поймать руки и прижаться к ним губами.

— Век Бога за тебя молить буду, Пришлый! — надрывно заголосила она. — До самой смерти не забуду! Вези его ко мне Христа ради! Я сама его выхожу, травами отпою, на ноги поставлю, ни на шаг не отойду!