Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор

Не одну, а сразу дюжину!

Камеамеа — лучшую. Остальные — его людям, чтобы молодые вожди тоже могли резать волну и завидовать королю чуть меньше, чем положено.

Торгуясь, я чуть не прослезился от собственной щедрости. Дюжина досок против сотни стволов сандала — это примерно десять тысяч процентов прибыли! За такую сделку в 90-х могли убить чисто из зависти.

Камеамеа слушал. Янг молчал, но лицо у него становилось всё более кислым.

Наконец король сказал несколько фраз.

Моана перевела торжественно:

— Камеамеа даст сто деревьев. Его люди рубить. Федя вернётся. Привезёт доски. Заберёт дерево. Дары — сейчас.

Я поклонился.

— Передай его величеству: Федя не забывает хорошую торговлю.

Пройдя еще чуть глубже в лес, мы остановились. Один из местных показал на деревья и что-то начал пояснять.

Моана перевела:

— Вилли-вилли. Лёгкое. Для досок. Для поплавков. Хорошее.

Я подошёл к стволу, постучал костяшками, провёл рукой по коре. Не бразильская бальза, конечно, но похоже: лёгкое дерево, крепкое, плавучее. Из такого можно сделать королевскую доску, а не длинный гроб для любимого монарха.

Начали выбирать ствол. Местные спорили, смеялись, подводили меня то к одному, то к другому дереву. Выбор оказался непросто: то кривое, то тонкое. Наконец нашли подходящий вариант — и ровное, и обхват подходящий.

Камеамеа положил ладонь на кору и сказал несколько слов. Люди сразу притихли. Затем один из них сделал знак на стволе.

Моана пояснила:

— Это дерево. Для Феди. Для доски Камеамеа. Остальные — табу.

Рубщики тут же взялись за дело. Для скорости мы выдали им русский топор и пилу. Чтобы не было иллюзий, я пояснил:

— Моана, объясни. Быстро доски не будет. Дерево сырое, надо сушить. Иначе поведёт, треснет, испортится.

Она перевела. Камеамеа нахмурился и что-то спросил.

— Король хочет знать — когда? — перевела супруга.

— Когда вернусь, — сказал я. — Когда приплыву сюда вновь, заберу сандал. Отдам доски. Не одну. Дюжину. Королю — лучшую!

Моана перевела, добавила что-то про сильных людей и новые волны. Король Камеамеа подумал и кивнул.

Фух.

Тут же начали обсуждать, где рубить, как тащить, где складывать. Ко мне подошел мистер Янг:

— Вы быстро расширяете свои интересы, граф.

— Море большое, мистер Янг. Интересам тесно только тем, кто хочет держать весь мир в своем кармане.

Тот скривился и отошел.

Когда мы вернулись на берег, король через Моану сообщил, что вечером на берегу устроит в нашу честь прощальный праздник. Разумеется, я ответил от имени капитана, что мы непременно будем.

На «Надежду» я вернулся в таком настроении, будто выиграл у шулеров целое состояние. Пошел к капитану, все рассказал. Ратманов дополнил мой рассказ самыми сочными (и не совсем цензурными) подробностями. Окружившие нас офицеры восторженно ахали.

Крузенштерн выслушал доклад молча. Чем дольше слушал, тем внимательнее становилось его лицо.

— То есть, граф, — наконец сказал он, — за три дня вы превратили нашу стоянку в торговую контору, лесную экспедицию и цирк на воде!

— Иван Фёдорович, я стараюсь не повторяться.

— Это заметно.

Тут я обратил внимание на еще одну фигуру. У борта стоял Резанов.

Николай Петрович был бледен и выглядел…. Нет, не больным даже, а каким-то обиженным. Откашлявшись, я подошёл к нему.

— Николай Петрович!

Он медленно повернулся.

— Поздравляю вас, граф.

— С чем именно? С коровами, деревом или тем, что пока никто не разбился и не утонул?

— Со всем сразу. Вы добились многого.

— Это прозвучало так, будто вы сейчас прикажете меня повесить!

Резанов горько усмехнулся.

— Послушайте, граф. Я прибыл сюда с полномочиями государя и должен был говорить от имени России. Меня держали у дверей, кормили обещаниями и вежливо отказали через англичанина. А вы пришли на берег в мокрых панталонах, упали с доски, скатились с горы — и вас услышали.

Так вот в чем дело. Господин камергер ревнует! Малолетний оболтус Федя Толстой показал себя лучшим переговорщиком, чем полномочный посол Его Императорского величества. И все это видят и знают.

Мне, честно говоря, стало его немного жалко.

— Ну, просто эти люди ценят непосредственность и лихость. Дикари, что сказать. Но вы могли бы тоже завоевать у них популярность!

Резанов холодно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете мне тоже кататься с горы?

— Упаси Бог. Для этого у нас уже есть я. Вы могли бы….

Тут я задумался. А чем, собственно, этот хлыщ может поразить туземцев? Анненской лентой? Занудством? Пафосными реяами? Вряд ли….

Думай, Федя, думай.

И тут я вспомнил попытки Резанова, (грубо мною разрушенные), устроить на борту маленький джаз-банд.

— Николай Петрович! Сегодня будет праздник на берегу — вон, уже и костры разожгли. Вам надо взять с собой мандолину!

Камергер недоуменно моргнул.

— Мандолину?

— Ну да. Сегодня же прощальный ужин на берегу. Костры, танцы, король, знать. Вы выйдете и сыграете!

— Перед дикарями?

— Перед людьми, которые сегодня решают, запомнят ли они русского посланника как важного господина или как человека, которого затмил некий граф в мокрых панталонах.

Резанов побледнел ещё сильнее.

— Вы дерзки!

— Зато прав. Я умею красиво кататься на волнах. Вы умеете выглядеть красиво с мандолиной. Пользуйтесь, Николай Петрович!

Он помолчал, потом отвернулся к берегу.

— Вы действительно думаете, что это подействует?

— Уверен. Здесь любят звук, жест, ловкость, смелость. Уверен, вас тут запомнят.

Вечером берег горел кострами. Гавайцы выставили еду, рыбу, свиней, таро, хлебные плоды, и много-много кокосов. Русские матросы держались бодро и вполне прилично. Крузенштерн одним взглядом удерживал дисциплину лучше, чем иной капитан пушкой и плетьми.

Камеамеа сидел среди своих людей крайне довольный нашим визитом. Моана и Теа устроились неподалёку, смотрели на всё с живым интересом и время от времени переговаривались с местными женщинами.

Янг тоже был там. Кружил вокруг да около короля, переводил, когда надо, улыбался, но на меня косился так, будто я был костью в горле Британской империи.

Сначала был ужин с тарелками из листьев банановой пальмы, потом начались танцы. Гавайские женщины вышли к кострам и стали танцевать свою холлахулу, или как оно у них там зовётся. Крутили грудью и бёдрами, и улыбались так, что у матросов сразу забылись все статьи морского устава.

Резанов сидел напряжённый, как человек перед дуэлью. Когда танец кончился и берег загудел одобрением, я наклонился к нему.

— Теперь вы, Николай Петрович.

Он бросил на меня взгляд, в котором было всё: злость, страх, гордость и желание, чтобы меня прямо сейчас съела акула. Но взял мандолину, встал у костра.

Сначала гавайцы слушали настороженно. Тонкий звон мандолины был для них чужим. Потом женщины заулыбались, Камеамеа одобрительно улыбнулся, мужчины начали отбивать ритм ладонью по колену.

Это был успех. Женщины смеялись, переглядывались, требовали ещё. Приближённые гудели одобрительно. Камеамеа сказал что-то короткое, довольное. Резанов, поняв, что’тема зашла', вдохновился и начал выдавать одну мелодию за другой.

Наконец, он закончил, и берег закричал.

Резанов поклонился, посмотрел на меня.

— Вы были правы, граф, — заметил он тихо, садясь рядом.

— Такое случается. Привыкайте!

Пока гавайцы и русские обменивались тостами, я отошёл к Крузенштерну. Надо было кое-что уточнить.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — как дальше делятся суда?

Капитан пожал нескладными, украшенными эполетами плечами.

— «Надежда» идёт с посольством и Японию. Возможно, сначала заглянем на Камчатку. Ну а «Нева» — к Ситке.

Тут я задумался.

Япония — это посольство, скорее всего, обреченное на неудачу.

Ситка — центр Русской Америки, промыслов и то самое место, где куется благородный металл. Тяжёлый выбор: примерно как между кокосом и котлетой.