Джесси Келлерман - Чтиво
Номер числился за Артуром Ковальчиком.
— Еще что-нибудь? — повторил портье.
Пфефферкорн рассеянно помотал головой.
Вперевалку парень ушел.
Пфефферкорн так и стоял, опершись на конторку; рекламные джинглы, стены мотеля, пыльный зной и яркий свет пустыни потихоньку растворялись, все вокруг исчезало. Оставалось лишь странное ощущение не физиологического зуда, охватившего все тело: он начинался в груди, расползаясь к пальцам ног, горлу и волосам на лобке. Вот так незаметно подкралась паранойя. Подобное случалось с Гарри Шагрином, Диком Стэппом и всяким, кто, запутавшись в паутине обмана, предательства, лжи и козней, уже никому не верил. Но в отличие от них, Пфефферкорн не имел спасительного опыта. Он вновь пошел на второй этаж.
60
Торговые автоматы стояли в закутке, за поворотом в холл. Один предлагал легкую снедь, другой напитки, третий — фасованный лед. От вида упаковок с едой свело живот. Пфефферкорн скормил четвертаки питьевому автомату и нажал кнопку под значком «виноградная содовая».
Машина зажужжала.
Шлепнулась банка.
Пфефферкорн ждал. И что теперь? Инструкции закончились, все деньги угроханы на нежеланное питье.
Он взял банку. Этикетка извещала, что Мистер Виноградик содержит сто шестьдесят калорий, не имеет жиров, холестерина и витаминов. Состав: пятьдесят три миллиграмма натрия, сорок семь граммов сахара, посмотри в заднем кармане.
«Я галлюцинирую», — подумал Пфефферкорн.
Он протер глаза.
Указание не исчезло.
В заднем кармане Пфефферкорн нашарил бумажный клочок размером не больше записки из «печенья счастья».[11] Там было одно слово:
ОБЕРНИСЬ
Пфефферкорн обернулся.
Меньше чем в трех футах от него, где только что никого не было, стоял человек. Непостижимо, как он сумел появиться так быстро и бесшумно. Однако же вот он: среднего роста мужчина в мешковатом черном костюме. Определить его возраст не представлялось возможным, поскольку восемьдесят процентов его лица оккупировали густые и пышные усищи, каких Пфефферкорн в жизни не видел. Эти усы имели подусники, которые, в свою очередь, переходили в под-подусники, и каждая часть сего мужского украшения занимала площадь, достойную отдельного телефонного кода. Эти усы требовали внимания к важным проблемам навощения; увидев их, самка овцебыка тотчас изготовилась бы к оплодотворению. Ницше ополоумел бы от зависти к этим усам, если б раньше не спятил. Если б три самых мощных в мире водопада — Ниагара, Виктория и Игуасу — вдруг объединили свои потоки и трансформировали их в волосатость, эти усы, возможно, несколько им уступили бы, но зато они опрокидывали традиционные законы тяготения, ибо произрастали вперед, вверх и в стороны. Что и говорить, усы впечатляли, и Пфефферкорн впечатлился.
— Боюсь, вас дезинформировали, — сказал человек.
61
Усы усами, но Пфефферкорн тотчас его узнал:
— Джеймсон? Вы?
Усы огорченно дрогнули.
— В интересах операции называйте меня Блублад, — сказал Джеймсон.
В глубине парковки их ждал черный двухдверный седан.
— К чему этот нелепый наряд?
— Информацию получите по мере необходимости.
Они выбрались на трассу.
— Могу я взглянуть на ваше удостоверение или еще что-нибудь? — спросил Пфефферкорн.
— Оперативники не имеют при себе документов. В любом случае, я выгляжу иначе, чем на официальном фото.
— С какой стати я должен вам верить?
— Новости видели? Могу вас отпустить, и к закату вы будете в тюрьме или мертвы. Либо все вместе. И раньше. В ваших интересах меня выслушать. Но… — Джеймсон/Блублад съехал на обочину и ударил по тормозам, — решать вам.
Пфефферкорн уставился на шоссе в дрожащем мареве. Ни еды, ни денег, ни воды. Неудобная одежда, болит голова. Можно сбежать, только куда? Можно искать помощи, но у кого? За него объявлена награда, а он один из самых известных в мире писателей. Не кинозвезда, но все же.
— Ну? — сказал Джеймсон/Блублад. — Беретесь?
— За что?
— За свою задачу.
— Как я отвечу, если понятия не имею, о чем речь?
Блублад пошарил под сиденьем и бросил Пфефферкорну на колени желтый конверт:
— Думаю, это поможет.
Пфефферкорн достал из пакета размытую зернистую фотографию, переснятую с видео. Он понял, что перед ним так называемое «подтверждение жизни». На снимке — газета за вчерашнее число. Газету держит Карлотта де Валле. Грязная. Лицо в потеках туши. На левом виске подсохшая ссадина. Оцепенела. И есть от чего. К ее голове приставлен пистолет.
62
Конспиративная квартира представляла собой четырехэтажный бревенчатый дом на берегу частного озера. Пфефферкорн выбрался из гидросамолета и глубоко вдохнул хвойный воздух.
— Ступайте, я вас догоню, — сказал Блублад.
По причалу Пфефферкорн направился к дому.
Парадная дверь распахнулась.
— Здрасьте вам! — сказал Канола. — Рад, что вы справились.
Он провел Пфефферкорна в роскошную гостиную с медвежьими шкурами на полу и мебелью в стиле «искусства и ремёсла». Над камином, в котором легко уместился бы як на вертеле, висела оленья голова. Величаво тикали напольные часы, длинный переговорный стол сверкал зеркальной полировкой. Если б не доска с картой Злабии и подвешенный к потолку экран, вся обстановка вполне сгодилась бы для зала официальных приемов, где к столу подают жаренного на вертеле яка.
— Отдыхайте, — сказал Канола. — Шеф вот-вот прибудет и вас проинструктирует. Вы голодный?
Пфефферкорн кивнул.
— Ждите здесь.
Пфефферкорн потрогал безделушки на каминной полке. Из вестибюля донеслись приглушенные голоса. Он напряг слух, но ничего не разобрал.
С сэндвичами и охлажденной водой вернулся Канола.
— Кушать подано, — сказал он.
Пфефферкорн вгрызся в отрубной хлеб и яйца.
— Вы уж извините за шероховатости, — сказал Канола. — Сами понимаете.
Пфефферкорн, жуя, кивнул. Он ничего не понимал, но решил, что лучше прикинуться осведомленным.
Канола ухмыльнулся:
— Да уж, крепко вы струхнули, когда оказались в браслетах.
Из вестибюля раздался голос:
— Кто-то сказал «кушать подано»?
Вошел Сокдолагер и нацелился на еду.
— Не возражаете, если присоединюсь? — Он разом откусил сразу полсэндвича и, верхом усевшись на стул, с набитым ртом ухмыльнулся: — Фто нофенькофо, друфок?
— Всё, — ответил Пфефферкорн.
«Детективы» прыснули.
Отложив бутерброд, Пфефферкорн подошел к карте. Вместе две Злабии смахивали на уродливый корнеплод. На пространстве с бумажный лист уместились даже назания всех улиц, что лишь подчеркивало малость обеих стран — каждая всего-то с округу. Отчего насилие всего безудержнее в этаких крохотных, неприметных местах? Демаркационная линия, то бишь Гьёзный бульвар, проходила точно посередине карты, упираясь в площадь, которая по одну сторону линии называлась Майдан имени места завершения парада в честь увековечивания благородной памяти величайших жертв выдающихся мучеников достославной народной революции 26 мая, а по другую — Площадь Адама Смита. Внизу карты белело пятно с пометкой «Запретная ядерная зона Джихлишх».
— Все это будет на экзамене.
Пфефферкорн обернулся. Это сказал молодой человек, чьи пегие волосы разделял аккуратный косой пробор. Неброский костюм, приспущенный галстук с заколкой в виде американского флага.
— В интересах операции называйте меня как угодно, папа.
63
— Вот что зафиксировала система наблюдения в особняке де Валле, — сказал Пол.
На мониторе возник фрагмент записи из танцзала. Карлотта и Хесус Мария де Ланчбокс исполняли танго. Звука не было, отчего казалось, будто пара охвачена хорошо согласованным припадком. Примерно через минуту танцоры вдруг отпрянули друг от друга, лица обоих исказил страх. В кадре возникли восемь человек в масках. Четверо схватили Карлотту. Пфефферкорн проникся гордостью за любимую, сражавшуюся как львица. В немом кино появился бы титр «Отважная героиня дает отпор». Потом Карлотту утащили из кадра. Четверо других мужчин управлялись с Хесусом Марией: трое держали, четвертый достал обвалочный нож.
Пол остановил запись.
— Полагаю, вы знаете, что произойдет, — сказал он.
— Где она? — спросил потрясенный Пфефферкорн.
В ответ Пол закрыл файл и кликнул другой. На мониторе всплыло новое окно. Пошла запись, с которой была сделана фотография, показанная Блубладом. Карлотта сидит возле той же обшарпанной бетонной стены. К голове ее приставлен тот же пистолет. Она держит газету. В голосе слышен страх, но она собой владеет. Называет дату. Говорит, что все в порядке, обращение сносное. Она захвачена «Революционным движением имени 26 мая». Ее вернут живой и невредимой, после того как американское правительство передаст верстак. Она говорила еще что-то, чего Пфефферкорн не понял совершенно. Но вот от одной ее фразы дыбом встали волосы: