Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
«Ахмеджанов потребовал, чтобы Вадим говорил по-абхазски, чтобы я ничего не разобрала. Он знает, отсюда все слышно. Он надеется, что мы не успели договориться и станем врать вразнобой. Тогда он нас разоблачит и с удовольствием пристрелит. Впрочем, он нас и так пристрелит. Интересно, почему я так спокойна? Мне ведь очень страшно. Но я чувствую, страх только усилит их подозрения. Я где-то читала – у убийцы сразу срабатывает инстинкт, если жертва боится. Но жертва не может не бояться... О Господи, я самой себе заговариваю зубы. А что мне остается делать? Рыдать? Биться головой о стенку?»
– Мои люди хотят, чтобы я сразу убил тебя вместе с твоей девочкой, – говорил между тем Ахмеджанов, – но ты спас меня и многих других. Нам будет не просто найти нового врача. Поэтому сразу я тебя не убью. Мы сначала все-таки поговорим. В последний раз.
Чеченец врал. Его люди не хотели, чтобы доктор и девочка были убиты. Этого требовал один человек, которого Ахмеджанов не считал «своим». Человек чужой, купленный недавно и задорого. Чеченец не верил ему, видел его корысть и трусость. Он даже не исключал хитрого варианта, что человек этот хочет убрать доктора с девочкой его, Ахмеджанова, руками в каких-то своих интересах. Продавшись, человек этот сильно рисковал, очень сильно, и свои интересы у него, безусловно, были. Но про встречу доктора с полковником ГРУ на рынке он не соврал.
Если бы доктор стал оправдываться, нервничать, юлить, Ахмеджанов, возможно, и пристрелил бы его сгоряча. В глубине души он даже желал этого. Он устал быть благодарным, да и слишком уж много хлопот доставляли доктор и его девочка в последнее время. Он провоцировал Ревенко, чтобы тот начал юлить, он хотел увидеть страх и панику в этих холодных, насмешливых голубых глазах. Но доктор повел себя совсем иначе. На все обвинения он лишь равнодушно пожал плечами и сказал:
– Все-таки скверно у тебя с нервами, Аслан. Надо бы тебе попить реланиум. И спишь ты плохо, глаза красные. Съездил бы лучше на какой-нибудь европейский курорт, в Грецию или в Испанию, привел бы свое здоровье в порядок. Дела никуда не убегут, тебе сейчас о здоровье думать надо.
– Я в последний раз тебя спрашиваю: о чем ты говорил с Константиновым? – сверкал глазами Ахмеджанов. – Если я сейчас выведу твою девочку, ты все мне скажешь!
– О Господи, Аслан, ну что ты, как попка, заладил: Константинов, Константинов. Ну встретила Маша на рынке свою преподавательницу, потом подошли ее муж и сын. Мы поздоровались и разошлись. Откуда мне знать, что это – Константинов какой-то, при одном упоминании которого у тебя руки дрожат и глаза пылают.
Он нарочно называл полковника мужем Белозерской, как бы подчеркивая свою неосведомленность. Он видел, это срабатывает, Ахмеджанов знал, что полковник бывшей балерине вовсе не муж, именно на таких деталях легко попасться.
– А зачем ты потом приехал к санаторию? Что говорил вахтеру?
Вадим не сомневался, старика вахтера они допросить не могли. Не сунутся они с этим в санаторий.
– Журнал свой хотел забрать, «Хирургия» называется, там статья о новых лазерных методиках, я давал почитать Зинаиде Сергеевне, терапевту из «Солнечного берега». Тебе, может, и содержание статьи пересказать?
Как ни всматривался Ахмеджанов в эти холодные голубые глаза, не замечал в них ни капли страха. Были усталость и спокойная насмешка. Ревенко говорил так, как не может, не имеет права говорить человек в наручниках, которого в любой момент могут убить. «Ничего, сейчас ты у меня по-другому заговоришь!» – подумал Ахмеджанов и произнес спокойно:
– В общем так. Слов мы сказали достаточно. Если ты мне врешь, смотри, что будет. Максуд! – тихо позвал он.
Вошел бритоголовый гигант в камуфляже. Доктор много раз видел этого «слонопотама», как прозвал он про себя одного из личных телохранителей Ахмеджанова, но ни разу не слышал его голоса. Он даже как-то спросил у фельдшера, не отрезан ли у этого двухметрового, стокилограммового детины язык. Но фельдшер уверил, что язык у него на месте.
Слонопотам открыл неприметную дверь в глубине комнаты и выволок из кромешной темноты Машеньку в наручниках. На очень бледном лице глаза казались бархатно-черными, огромными. Она растерянно огляделась, щурясь от яркого света. И тут Вадим заметил в огромной волосатой лапе Максуда тонкую финку. Моментальным движением слонопотам схватил Машу за волосы, развернул к доктору лицом и приставил к ее горлу блестящее лезвие. Глаза Маши расширились, она напряглась как струна, чуть закинув голову назад. Лезвие почти впивалось в тонкую смуглую кожу, в быстро пульсирующую голубую жилку.
Вадим рванулся вперед, но его крепко схватили сзади за плечи чьи-то железные руки.
– Не дергайся, – посоветовал Ахмеджанов, – ты рыпнешься, у Максуда рука дрогнет. Он нервный, в русской тюрьме сидел.
– Послушай, Аслан, – глухо произнес доктор, – мы говорили с тобой как мужчины. А теперь ты ведешь себя как шакал. Зачем ты мучаешь девочку? Чтобы сделать мне больно? Я скажу тебе что угодно, лишь бы ты ее отпустил. Но это уже будет ложью, так как правду я тебе сказал. Всю правду. Зачем тебе ложь?
– Оставь ее, Максуд, – почти прошипел Ахмеджанов, – если ты, доктор, еще раз назовешь меня шакалом, я убью тебя. Но сначала я убью ее – у тебя на глазах. Я хочу тебе показать, чего ты сейчас стоишь. Думаешь, ты такой смелый и сильный? Нет, ты слабый, доктор, подумай, какой ты сейчас слабый.
От прикосновения к коже холодной стали, от ощущения грубой потной лапы, вцепившейся в волосы, Машу затошнило. Закружилась голова. «Грохнуться бы сейчас в обморок, как тогда, с Ивановым, – подумала она с равнодушной тоской, – несколько минут я ничего не буду чувствовать, я отдохну, а потом опять покажется, что все это происходит не со мной, а с какой-то далекой бедной несчастной девочкой. Я просто буду наблюдать со стороны. Да, хорошо бы сейчас потерять сознание, однако вряд ли получится. Что-то во мне изменилось. Но это уже совершенно не важно. Вот, значит, кто меня убьет. – Она осторожно скосила глаза на бритоголового громилу. – Господи, от моей смерти воняет чем-то кисло-соленым, грязными носками, козлиным потом. Бедный Вадим, у него в лице ни кровинки, у него глаза застыли. Я никогда не видела у него таких глаз. Бедные мои родители, хорошо, что они никогда не узнают, как именно я умерла. Это вонючее чудовище перережет мне горло, кровь хлынет, я не смогу дышать...»
Через миг после того, как слонопотам отпустил Машу, ослабла и железная хватка, сдерживавшая Вадима. Его держал второй телохранитель Ахмеджанова, длинный, тощий как скелет, с вечно спутанной бородой, в которой белели хлебные крошки. Вадим редко видел этого человека, даже не знал, как его зовут. Передернув плечами, стряхнув все еще лежавшие на них руки тощего телохранителя, Вадим бросился к Маше.
– Меня сейчас вырвет, – произнесла она, судорожно сглотнув.
– Выведи их, Максуд. Потом посадишь в сарай, свяжешь ноги обоим и поставишь кого-нибудь у двери, – распорядился Ахмеджанов. – Если над горами появится хотя бы тень вертолета, если хоть один спецназовец войдет в это село или в любое другое поблизости, я вас расстреляю, – бросил он доктору и Маше по-русски, не глядя на них.
На воздухе Маше стало немного лучше, но тошнота не прошла. Чтобы не упасть, она встала на колени, наклонилась лицом к траве, и ее вырвало. Огромных сил стоило сорвать руками в наручниках чистый лист лопуха и вытереть рот. После этого возникло ощущение звенящей пустоты и легкости. Ноги не слушались, были как чужие.
– Вставай, русская сука! – прорычал Максуд. Голос у него оказался странно высоким для такого громилы – тоненький фальцет, даже с привизгом.
Превозмогая дрожь в коленках и слабость, Маша встала на ноги, но тут же покачнулась. Вадим попытался ее поддержать, но слонопотам молча отстранил его, поднял Машу и легко, как тряпичную куклу, перекинул через плечо.
Пол в сарае был усыпан стружкой, приятно пахло свежеструганым деревом. Сквозь высокое окно под потолком пробивался густой розоватый свет заходящего солнца. В широком четырехугольном луче весело крутились и поблескивали пылинки.