Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
– Где гарантия, что он пишет самостоятельно, а не под диктовку НКВД?
– Джованни, перестаньте! – Тибо поморщился. – Слишком сложно, а главное, абсолютно бессмысленно. Если бы они начали, урановой темы в письмах из России просто не могло бы возникнуть. Я когда-то был знаком с Вернадским. Он не тот человек, который согласился бы играть в такие игры и врать собственному сыну. Он бы просто ничего об этом не писал. Ни слова, понимаете?
Ося кивнул и подумал: «Плохо вы знаете СССР, дорогой Рене, там заставить могут любого. Но в общем, это похоже на правду».
Тибо наконец заметил лебедя, указал пальцем:
– Смотрите, какая прекрасная птица! Эх, жаль, я съел все печенье, а то бы угостил красавицу.
Глава двадцать восьмая
Дважды в неделю Карл Рихардович заходил в телефонную будку где-нибудь подальше от дома, набирал один и тот же номер. Звучали долгие гудки. Изредка отвечали чужие голоса, он молча клал трубку. Занятие совершенно бессмысленное и опасное. Если падре все-таки появится, позвонит сам. Но просто ждать и ничего не делать было слишком тяжело.
Митю Родионова в Германию так и не выпустили, он работал в немецком подразделении Разведупра. В июне Проскуров получил звание генерал-лейтенанта авиации и орден Красной Звезды, в июле был снят с должности и отправлен командовать ВВС Дальневосточного округа. Военной разведкой теперь руководил некто Голиков. Митя дал ему емкую характеристику из трех слов: «Трус, холуй и сволочь».
Митя иногда получал шифровки от Эльфа. Хозяин наконец позволил восстановить агентурную сеть в Германии, теперь можно было открыто ссылаться на берлинский источник.
Илья рассказал, что Эльф через военную разведку передала ответ от Оси: профессор Брахт в урановом проекте не участвует, о резонаторе ничего не известно. С тех пор прошло три месяца. Подлинник письма Мазура хранился у Карла Рихардовича. Конверт лежал в ящике письменного стола. Он не прятал его. Если случится обыск, все равно найдут.
Давно закончились все споры: отправлять, не отправлять. Илья и Проскуров согласились: отправить надо срочно. Да что толку от их согласия? Это «срочно» звучало как издевательство. Возможности передать письмо в Берлин не было. Последний, единственный шанс – падре. С каждым днем этот шанс таял. Время неслось, падре не появлялся.
В ШОН Карл Рихардович вел новую немецкую группу. Всех бывших его учеников переправили в Прибалтику еще в мае, незадолго до добровольного присоединения Латвии, Литвы и Эстонии к дружной семье советских республик. Удалось ли кому-то из группы попасть в рейх с последними эшелонами фольксдойчей, неизвестно.
Доктор аккуратно посылал письма в Тулу, маме Любы Вареник. Каждый раз, вырезая очередной листок из общей тетради, опуская конверт в почтовый ящик, мысленно произносил молитву не только за Любу, но и за всех них, чтобы остались живы.
В новых лицах он невольно искал знакомые черты. Худышка с короткими каштановыми волосами, Шура Семенова из Костромы, чуть-чуть похожа на Любу. Витя Глушко из Свердловска, высокий синеглазый брюнет с плоским боксерским носом, напоминает Владлена Романова. Конечно, сходство было мнимым, он просто скучал по ним и старался не привязываться к этим, новым.
В августе ему полагался двухнедельный отпуск. Профком дал путевку в санаторий в Кисловодске. Доктор хотел отказаться, все еще надеялся: вдруг падре появится. Но придумать уважительную причину не удалось. Когда он заикнулся, что, пожалуй, лучше останется в Москве, профком несказанно удивился и стал подозрительно сверлить его глазами. Пришлось взять путевку. Поезд уходил завтра в семь утра с Курского вокзала.
Илья с Машей пять дней назад отправились в дом отдыха в Сочи. Живот у Маши стал огромный. Она носила просторное платье, повзрослела, больше не улыбалась во весь рот щенячьей улыбкой, не хихикала без всякого повода, как в первые месяцы беременности. От нее веяло покоем и здоровьем, лишь иногда немного дрожал голос и появилась привычка прикрывать живот ладонями, будто защищая.
Акимовы перебрались в «Заветы». Отдохнуть на море всей семьей у них не получалось. Петру Николаевичу отпуск дали сейчас, в августе, Веру Игнатьевну обещали отпустить только в конце сентября. Она ездила из «Заветов» в Москву на работу на пригородном поезде. Настасья Федоровна вела хозяйство в дачном доме, стряпала, ворчала на Васю, потихоньку от Маши вязала чепчики, кофточки и носочки для будущего внука.
«Сегодня в последний раз», – сказал себе доктор, когда зашел в будку возле Краснопресненского универмага.
После трех длинных гудков он услышал незнакомый баритон, но вместо того, чтобы сразу повесить трубку, произнес по-немецки, старательно искажая голос:
– Добрый вечер, попросите, пожалуйста, падре Антонио.
– Падре Антонио тут нет, – ответил баритон по-немецки с мягким итальянским акцентом, – я падре Бенито. Могу вам чем-нибудь помочь?
– Скажите, вы не знаете, когда падре Антонио приедет в Москву? – неожиданно для себя выпалил доктор и прикусил язык. «Идиот! Что ты делаешь?»
В трубке шуршало, потрескивало. Следовало сию секунду бросить ее на рычаг и бежать прочь, подальше от этой будки. Но рука задеревенела, пальцы не разжимались.
– В ближайшее время вряд ли, – спокойно ответил падре Бенито, – он теперь служит в Ватикане. Назовите ваше имя, я попытаюсь связаться с ним, если что-то срочное.
– Не нужно, благодарю, – пробормотал доктор и повесил трубку.
Выйдя из будки, он дождался, когда на светофоре загорится зеленый, стараясь не бежать, пересек площадь, свернул в Краснопресненский парк, замедлил шаг, прошел еще немного, опустился на свободную скамейку, трясущимися руками достал папиросу. После первых двух затяжек немного полегчало.
Был жаркий безветренный вечер. В стеклах открытых окон играли всполохи закатного солнца. Листья кленов и лип отбрасывали кружевные тени на аллею. На соседней скамейке стучали костяшками домино пожилые мужички в белых фуражках-сталинках. Из радиотарелки неслось танго «В парке Чаир». Две девочки лет семи скакали по квадратам, начерченным на асфальте оранжевым осколком кирпича. Парусиновые тапочки толкали круглую коробку из-под гуталина. От сильного удара коробка покатилась, стукнулась о бордюр, открылась. Из нее посыпался песок.
«Конечно, продолжать разговор, задавать вопросы – верх идиотизма, – размышлял доктор, – посольские телефоны слушают непрерывно. Но я слишком устал. Теперь хоть какая-то ясность. Уеду отдыхать с чистой совестью, и не будет мне мерещиться ночами, как разрывается телефон в пустой квартире. Последний шанс рухнул. Последнее мирное лето на исходе. Брахт наверняка уже собрал свой резонатор. Ничего изменить нельзя. Поздно. Тупик».
Доктор взглянул на часы. Половина восьмого. Спешить больше некуда. Впереди ненужный вечер. Надо уложить чемодан. Слишком тяжко оставаться наедине со своими мыслями.
Он дошел до площади Белорусского вокзала, сел в трамвай, доехал до Мещанской. На лестничной площадке, сунув ключ в скважину, услышал за дверью ломающийся Васин голос:
– Сколько можно повторять?! Вы не туда попали!
В тот момент, когда доктор открыл дверь, Вася резким движением повесил трубку и угрюмо поздоровался.
– Привет. – Карл Рихардович снял ботинки, надел тапочки. – Ты почему в Москве и почему такой сердитый?
– Кое-какие книжки нужно взять, а эта дура звонит уже в третий раз. – Вася скорчил рожу и пропищал: – «Попросите, пожалуйста, Жозефину Осиповну».
– Кого? – рассеянно переспросил доктор.
– Жозефину Осиповну, – продолжая гримасничать, повторил Вася. – Из-за нее опоздаю на поезд, папа меня убьет. Еще имечко такое…
– Да, имечко. – Доктор усмехнулся, потрепал Васю по загривку. – Ладно, иди, собирай свои книжки, позвонит опять – я возьму трубку.
Они разошлись по комнатам. Карл Рихардович снял пиджак, бросил на спинку стула, проворчал себе под нос:
– Жозефина Осиповна. Интересно… Если бы она назвала фамилию Гензи, было бы совсем интересно. – Он замер, не замечая, как сползает на пол пиджак.