Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
А тут еще Жолио Кюри заявил, что никуда не едет.
Приказ министерства об эвакуации ученых касался в первую очередь Жолио. Его жена Ирен была с детьми в санатории в Швейцарии. По мнению министерства и лейтенанта Алье, в Париже профессора Жолио ничего не держало, если только он не собирался сотрудничать с немцами. В ответ профессор взметнул руку. Ося испугался, что сейчас он вмажет Алье по физиономии, и быстро встал между ними. Но обошлось. Они продолжали лупить друг друга только словами. Маленький пухлый Алье требовал подчиниться приказу командования, нехватку аргументов восполнял выразительной мимикой. Подвижное круглое лицо то наливалось краской, то бледнело. Высокий худой Кюри отвечал, что никакого командования больше не существует, он уйдет в подполье и будет защищать Францию, поскольку тупые трусливые предатели гомелены и петены ни на что не способны.
Пока шла погрузка, лейтенант и профессор продолжали ругаться. Ося так и не дождался конца перепалки. Вскочил в «Ситроен» и покатил следом за грузовиками.
До Гавра по ночным дорогам доехали довольно быстро. В порту Ося проследил за погрузкой канистр в трюм британского пассажирского судна «Блумбарг».
Между тем немцы заняли Кале. Французы вылезли из подземных лабиринтов Мажино, чтобы встретить с тыла немецкие танки. Фронт перевернулся. Дивизии Гудериана наступали в обратном направлении, от Ла-Манша, с запада на восток, и почти достигли германской границы в районе Страсбурга. Гамелену пришлось уйти в в отставку. Главнокомандующим стал генерал Вейган, ему было семьдесят три.
По дорогам Франции тянулись потоки беженцев. Одни двигались в глубь материка, к швейцарской границе, хотя знали, что Швейцария не принимает эмигрантов. Другие двигались к побережью, к портовым городам. Было очевидно, что пассажирские суда не сумеют переправить в Британию такую массу людей. Но беженцы шли со спокойным безнадежным упорством. Казалось, если не попадут на борт, готовы будут кинуться в море, как дельфины выбрасываются на сушу, когда вода отравлена.
Шли женщины, старики, дети, везли свой скарб на телегах, в детских колясках, на каких-то допотопных тачках. Автомобили пытались объехать толпу, отчаянно сигналили. Армейские колонны союзников свистели в свистки, орали в рупоры, иногда палили в воздух. Беженцы отступали к обочинам, пропускали колонны, молча провожая их взглядами, и шли дальше.
Ося выехал из Гавра назад в Париж сразу после отправки тяжелой воды, но понял, что засыпает за рулем. Он выбрал укромное место неподалеку от порта, припарковал машину под старыми каштанами, перебрался на заднее сиденье, положил под голову куртку, свернулся калачиком, проспал как убитый до семи утра. Проснувшись, позавтракал двумя галетами, запил их остатками кофе из термоса и тронулся в путь.
«Ситроен», виляя по узким проселочным дорогам, к полудню героически преодолел километров тридцать и застрял в кювете неподалеку от городка Павийи.
Ося вылез из машины, достал камеру и сразу поймал в объектив древнюю старуху в синем платье. Она ковыляла, опираясь на телегу, мелко трясла растрепанной седой головой. Вместо лошади телегу волокли два мальчика в коротких штанах, лет десяти и четырнадцати. Лица в серых разводах пыли и пота напоминали камуфляжный окрас. На телеге, между узлом, корзинкой и чемоданом, покачивалась детская кроватка с решетками. Внутри сидел годовалый младенец. Он вцепился ручонками в решетку. В кадр попало сморщенное личико, широко открытый рот. Ося понял, что ребенок плачет, но звука не уловил. В небе нарастал гул. Через мгновение включилась сатанинская сирена. Толпа рассыпалась. Бросая скарб, люди кинулись в разные стороны. Старуха упала, прямо на нее рухнул толстяк в рабочем комбинезоне. Ни выстрелов, ни криков не было слышно. Люди беззвучно метались и валились в пыль.
Ося убрал «Аймо» в сумку и увидел, как мальчики, тащившие телегу, бросили оглобли. Младший взметнул руки и упал, старший в панике помчался прочь. Кроватка накренилась.
В три прыжка, будто по воздуху, Ося подлетел, схватил ребенка, нырнул с ним под телегу, очень вовремя. Вой стал нестерпимым. Пикирующий бомбордировщик навис прямо над ними, поливал дорогу автоматным огнем. Любимая забава летчиков лютваффе – расстреливать беженцев.
Малыш дрожал и всхлипывал. Ося чувствовал на щеке горячие слезы и прерывистое дыхание, а под ладонью мокрые насквозь штаны.
Осознав, что теперь они в безопасности, он перевел дух, поправил чепчик, съехавший малышу на глаза, вытер платком грязное личико, достал из сумки фляжку с водой. Пить хотелось ужасно, жара стояла под тридцать. Сначала он поднес фляжку к ротику ребенка. Тот обхватил губами узкое горлышко, как соску, и жадно зачмокал.
– Извини, брат, детской бутылочки у меня с собой нет, – бормотал Ося, регулируя наклон фляжки, чтобы малыш не захлебнулся.
Напившись, ребенок успокоился. Ося сделал несколько глотков, закрыл фляжку и убрал. Воду следовало экономить, неизвестно, когда и где удастся пополнить запас.
Рядом мелькнули пыльные светлые туфли на каблучках, платье в мелкий цветочек. Возле телеги упала женщина. Между колесами Ося увидел молодое красивое лицо. Прямо на него смотрели широко открытые серые глаза. В них не было ужаса и боли, только изумление. Густые каштановые волосы блестели на солнце и трепетали от ветра. Она выглядела абсолютно живой. Ося подумал: даже не ранена, просто упала, и прикинул, как затащить ее под телегу, не потревожив малыша. Хватит ли места?
Стоило шевельнуться, малыш задрожал, прижался к нему и вцепился ручонками в штанину.
– Не бойся, я на секунду, надо помочь…
Ося не понял, произнес он это вслух или про себя, и на каком языке. Он дотянулся до сумки, вытащил из наружного кармана бумажный кулек. Там осталось три галеты. Он достал одну. Малыш схватил ее и принялся грызть крошечными молочными зубками. Ося усадил его поудобней и стал медленно выползать из-под телеги. У колеса взметнулись фонтанчики пыли. Стрельба продолжалась. Он замер, лежа на животе, опираясь на локти, приподняв голову, как ящерица.
Женщина все так же смотрела ему в глаза, но теперь во взгляде не было изумления, только покой и печаль. Взгляд будто говорил: «Не дергайся, уже ничего не нужно». Ося заметил на радужке длинную загнутую ресницу с прилипшим комочком туши. Женщина не моргала и не дышала, оставалось только закрыть ей глаза, но ради этого рисковать вряд ли стоило.
Он отполз назад, в укрытие. Малыш спокойно грыз галету. Ося устроился рядом, поджал ноги, положил голову на сумку.
Время остановилось. Под сомкнутыми веками он продолжал видеть спокойный взгляд серых глаз. Погибшая француженка была немного похожа на Габи чертами лица, плавной линией лба, высоким разлетом бровей, длинным изгибом шеи. Ося пытался прогнать прочь это случайное, смутное сходство. Другой цвет глаз и волос, другой человек. С Габи ничего плохого случиться не может.
Такая вдруг навалилась усталость, что даже вой сирены не помешал отключиться. Он увидел во сне Габи и убедился, что на убитую француженку она вовсе не похожа. Снилось, как они стоят на балконе мансарды швейцарского шале, смотрят на Монблан в лунном свете. «Зачем ты опять лезешь под пули? – спросила Габи. – И что ты будешь делать с этим ребенком?»
Он почувствовал влажное прикосновение к губам, принял его за поцелуй, а когда открыл глаза, обнаружил, что малыш тычет ему в рот замусоленную галету, услышал тихий деловитый лепет и понял, что сирена стихла. Налет кончился.
Ося выполз из-под телеги, вытащил малыша. Возле тела женщины в цветастом платье сидел мальчик лет пяти, тряс ее за плечо и плакал. Уцелевшие поднимались, выходили на дорогу, шатаясь, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Из всех звуков самым отчетливым было тихое, уютное сопение. Малыш уснул, уткнувшись носом Осе в ключицу.
– Что же мне с тобой делать? – пробормотал Ося, покосился на плачущего мальчика и одернул себя: «Нет, хватит, невозможно помочь всем».
Ребенок ответил сонным прерывистым вздохом и опять засопел. Фланелевые ползунки были настолько мокрыми, что с них капало. Правая ручка продолжала сжимать замусоленную половинку галеты, левая обнимала Осю за шею.