Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
Митя едва дождался вечера. Когда автобус привез группу назад, в гостиницу, он не стал подниматься в номер. Зашел в буфет, купил бутербродов с колбасой и сыром, три плитки шоколада, банку паюсной икры, запихнул все в портфель, покрутился немного в фойе и незаметно выскользнул на улицу.
* * *
Теория ПВХО была наконец сдана, но предстояло сдать еще и практическую часть. Маша тянула до последнего и попала в группу отстающих, которую гоняли беспощадно.
Занятия проходили в одном из репетиционных залов. В противогазе приходилось маршировать, ползать, бегать, передвигаться на корточках «гусиным шагом», таскать на носилках пострадавших.
Не хватало воздуха, тошнило. Сквозь исцарапанные плексигласовые окошки все выглядело зыбким, тусклым, словно карандашный набросок. Хотелось поскорей содрать с себя вонючую резину. Если бы не противогазы, для танцовщиков эта беготня стала бы просто забавой. Оперным было тяжелей. Но больше всего доставалось пожилым тетенькам из профкома, билетершам, костюмершам и работникам буфета.
Инструктор свистел в свисток. Все по очереди проползали под стульями, по лабиринту между ножками. Пожилая полная билетерша застряла. Неуклюжая фигура в синих шароварах беспомощно ворочалась под стульями. Другие фигуры с одинаковыми резиновыми головами, тусклыми кружками плексигласовых глаз и толстыми рифлеными хоботами молча ждали. Маша вдруг заметила, что стулья над билетершей ритмично подпрыгивают, белые кисти рук шлепают по паркету, как ласты тюленя. Не раздумывая, она бросилась к лабиринту.
Свисток инструктора заливался. Маша отшвырнула ногой стулья, упала на колени, стянула противогаз с головы женщины, увидела выпученные, налитые кровью глаза, распахнутый беззубый рот, нащупала дрожащими пальцами шейную артерию и закричала: «Помогите!»
Сквозь противогаз крик звучал как слабое мычание. Инструктор продолжал дуть в свой свисток. Подбежали две фигуры с хоботами. Маша переложила на чьи-то потные ладони тяжелую, прыгающую голову билетерши, содрала свой противогаз. В нос ударил острый запах. Сатиновые шаровары билетерши были мокрыми.
Наконец опомнился инструктор. Выплюнул свой свисток, подошел, глядя сверху вниз, брезгливо морщась, поинтересовался:
– Так, товарищи, что тут у вас происходит?
– Врача! Скорее, кто-нибудь вызовите врача! – крикнула Маша и зажала рот ладонью, вскочила, бросилась вон из зала.
Она едва успела добежать до туалета. Ее долго, мучительно рвало, выворачивало наизнанку. Ничего уже не выходило, а спазмы продолжались.
Когда Маша вылезла из кабинки, сквозь пелену увидела маленькое существо в репетиционном трико. На белом лице огромные любопытные глаза. Девочка лет двенадцати смотрела на нее снизу вверх.
– Рвало, что ли?
– Мг-м. – Маша, покачиваясь, подошла к умывальнику.
Пока она полоскала рот и умывалась, девочка стояла рядом, вздыхала сочувственно, по-взрослому.
– Я вот тоже недавно яблочного повидла обожралась, сладкого хотелось до жути. Ложечку, еще одну, еще, и сама не заметила, как всю банку слопала. А повидло оказалось испорченное. Но ничего, оклемалась. Потом, правда, сильно влетело от Ады Палны, зато сразу два кило сбросила.
– Ты у Пасизо в группе? – спросила Маша, едва ворочая языком.
– Мг-м. Она строгая. Меня Оля зовут. А вы Мария Крылова, вы тоже у Пасизо учились, она вас всегда в пример приводит. У вас прыжок вообще офонареть!
Маша огляделась в поисках полотенца. На крючке возле соседней раковины висела вафельная тряпица, такая замусоленная, что прикоснуться противно.
– Давай провожу до гримерки, – предложила Оля, внезапно перейдя на «ты», – вон как шатает тебя.
Маша благодарно кивнула. Пока шли по коридорам, с лица, с мокрых прядей капало. Оля поддерживала Машу под локоть, несколько раз не дала упасть. Она была маленькая, хрупкая, но удивительно сильная. Мимо прошагали двое в белых халатах с носилками. На них лежала полная билетерша. Живая. Позже Маша узнала, что у бедняги случился приступ астмы.
На площадке между этажами курила Пасизо. Оля, не отпуская Машин локоть, присела в реверансе. Пасизо загасила папиросу, настороженно взглянула на Машу:
– Что с тобой?
– Все в порядке, Ада Павловна.
Выдавить несколько слов оказалось невыносимо трудно, Маша морщилась из-за острой боли в горле.
– В чем дело? – Пасизо перевела суровый взгляд на Олю.
– Все в порядке, Ада Павловна.
– Тогда почему ты ее держишь? Почему у нее лицо мокрое?
– Из-за противогаза, – судорожно сглотнув, объяснила Маша, – эти кретины на ПВХО нас зверски гоняют, даже билетерше плохо стало, вон, «скорая» забрала.
Она сморщилась, зажала рот ладонью.
– Оля, иди в зал, – скомандовала Пасизо, подхватила Машу, быстро повела вниз, к ближайшему туалету.
Маша прошмыгнула в кабинку, но больше ничего не вышло, только горло саднило и слезы лились ручьями.
Наконец вместе с Пасизо она оказалась в гримерке, рухнула в кресло. Пасизо дала ей воды, велела сидеть смирно и ушла. Маша закрыла глаза, провалилась то ли в сон, то ли в обморок, не чувствовала ничего, кроме слабости, боли в горле и облегчения из-за того, что несчастная билетерша не умерла.
Пасизо вернулась с дымящимся стаканом в подстаканнике, подвинула стул, села напротив Маши. От сладкого горячего чая стало лучше, боль смягчилась.
– Ну, и как это понимать? – сурово спросила Пасизо.
Маша покраснела. До нее дошло, в чем заподозрила ее Пасизо. Булимия, одно из профессиональных балетных заболеваний. Чтобы не набирать вес, надо ограничивать себя в еде. Диета вовсе не жестокая, наоборот, очень даже здоровая, просто ничего лишнего. Мама говорила, если бы так разумно могли питаться все, болели бы меньше. Театр и училище снабжались отлично, проблем с правильными продуктами не возникало. Но запрет на картошку, мучное и сладкое давил психологически. Хотелось именно того, чего нельзя. Особенно часто не выдерживали девочки в переходном возрасте. За обжорным срывом следовала паника. Завтра поставят на весы, опозорят при всех. Единственное спасение – два пальца в рот.
Были страдалицы, которые постоянно так над собой издевались. Их называли булимичками, жалели и презирали. Они гробили здоровье, физическое и психическое, у них наступал паралич воли, а это с профессией несовместимо. Пойманные с поличным врали, объясняли рвоту случайным пищевым отравлением. Но педагоги всегда знали правду.
Пасизо гневно отчитывала Машу:
– Ты даже подростком не срывалась, уж от кого, а от тебя я такого не ожидала. И не смей врать, что это пищевое отравление.
– Нет, Ада Павловна, это не отравление и не булимия, – просипела Маша, – я говорю правду. На меня так подействовал противогаз, вонь резины, а тут еще билетерше стало плохо, она, бедняга, описалась, представляете запах? Вот и начались спазмы.
Пасизо минуту молча смотрела Маше в глаза, разглядывала ее лицо очень внимательно, будто увидела впервые, потом встала, прошлась по гримерке, о чем-то размышляя, бормоча себе под нос. Наконец остановилась возле Маши, склонилась к ней, спросила шепотом:
– Последние месячные когда были?
Маша подумала: «Нет, невозможно. При таких физических нагрузках задержки обычное дело».
– Когда? Господи, не помню! Кажется, в декабре или в январе.
Через час вместе с Пасизо она вошла в смотровой кабинет поликлиники на Большой Дмитровке. Пожилая приветливая докторша осмотрела, измерила давление, посчитала пульс, потом ободряюще шлепнула по коленке, бросила: «Одевайся» – и уселась за стол, заполнять страницы медицинской карты.
Пасизо ждала за ширмой. Маша трясущимися руками натягивала трико, застегивала подвязки, не понимая, почему не решается задать прямой вопрос: да или нет? Докторша оторвалась, наконец, от писанины, ушла за ширму. Маша услышала ее спокойный голос:
– Пятнадцать недель.
– Это точно? – спросила Пасизо.
– Сдаст анализы, тогда будет точно, – отчеканила докторша и добавила слегка обиженно: – Адочка, дружочек, разве я когда-нибудь ошибалась? Ты лучше скажи, в каких спектаклях она занята?