Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
– А вот если бы ты, Крылова, вовремя сигнализировала, ему бы, суке, оружие не доверили. Нельзя терять бдительность, Крылова, нельзя! Враг умело маскируется, змеей проползает. Выродок, сволочь…
Чем крепче кадровик матерился, тем яснее понимала Маша, что дело вовсе не в письме, и чувствовала только одно: боль стихла. Можно отдохнуть от боли, нет на свете ничего приятней. Поток брани, переливающийся от баса к тенору и обратно, напоминал ей звуки далекого ручья. Немного отдохнув, она подумала: «Что же мог натворить Май, в госпитале, обмороженный, с культей вместо ноги?» И тут же услышала:
– Он стрелял в товарища Сталина.
Вот тут Маша испугалась по-настоящему. «Господи, а ведь кадровик давно спятил, он просто сумасшедший! Как же я сразу не догадалась?»
Она осторожно, незаметно сдвинулась на краешек стула, взглянула на дверь. Конечно, дверь не заперта, хватит пары секунд, чтобы выскочить в коридор. Рядом канцелярия, там много народу, можно позвать на помощь…
Кадровик вытер платком мокрое лицо, щелкнул кнопкой серебряного портсигара, зажал папиросу в зубах, подтолкнул портсигар через стол Маше и сказал спокойным, будничным голосом:
– Угощайся, Крылова.
Маша курила раза три в жизни, но папиросу взяла. Сумасшедших нельзя раздражать. Вон там у него ножницы торчат из стакана рядом с карандашами, и пистолет наверняка имеется. Кадровик тряхнул коробком, зажег спичку. От первой затяжки слегка закружилась голова. Она попробовала больше не затягиваться, просто набирала дым в рот и выдувала.
– Расстрелял в упор, мразь, – чуть слышно бормотал кадровик, – всю обойму всадил. Они тоже хороши, просрали… Военкомат, мать твою… А я-то, я-то при чем? Ко мне какие претензии? Я вообще ни носом, ни рылом, он у меня с октября не числится. Вот так всегда, лишь бы на кого перевалить.
«Бредит, – констатировала Маша, – может начать буйствовать в любую минуту, надо смываться, пока не поздно».
Кадровик, казалось, забыл о Маше, курил, бормотал себе под нос. Она потянулась к пепельнице, загасила папиросу. Он взглянул на нее сквозь дым и произнес строгим командным тоном:
– ГРОБ и ПВХО до конца месяца сдайте, чтобы никаких хвостов, товарищ Крылова. И по общественной линии подтянитесь. Можете идти, товарищ Крылова.
Ночью, в постели, Маша пересказала на ухо мужу разговор с кадровиком.
– Слава богу, ты не успела съездить в Ленинград, вот тогда было бы все куда серьезней, – прошептал Илья.
– Серьезней? Да это же бред сумасшедшего…
Илья обнял ее, прижался губами к уху.
– Мая выписали из госпиталя, он пришел в военкомат оформить демобилизацию по инвалидности, выхватил пистолет из кобуры дежурного и всадил всю обойму в портрет Сталина.
Маша отстранилась, изумленно спросила:
– Откуда знаешь?
– Сводка НКВД по Ленинграду, военкомат Кировского района.
– Невозможно… без ноги, на костылях…
– Сидел, заполнял анкету, – быстро зашептал Илья, – дежурный стоял рядом, его кобура у Мая под рукой. В сводке все подробно описано. Уже несколько похожих случаев. Двадцать первого декабря, как раз в юбилейный день, лейтенант после контузии, тоже с Финского фронта, стрелял в портрет в зале ожидания Витебского вокзала.
– Ты знал и не сказал? – перебила Маша.
– Прости, не хотел тебя ранить, не думал, что дернут тебя по этому поводу. Но, видимо, кто-то из ваших стукнул, что вы с Маем не только танцевали, но и дружили.
– Дружили… Он любил меня.
– Я тебя люблю, – зашептал Илья сквозь быстрые поцелуи, – слава богу, ты не поехала в Ленинград, о письме никто не знает, больше не тронут, кадровик заткнется, «заслуженную» дадут, все обошлось…
Она отвернулась от его губ, вывернулась из рук, соскользнула с кровати, убежала в кухню. Илья прислушался к тишине. Даже выключатель не щелкнул. Он встал, надел халат, прихватил плед и пошел к Маше.
Она сидела в темноте и беззвучно плакала. В окне висела полная ледяная луна. Илья не стал зажигать свет, накинул плед ей на плечи, сел рядом.
– Куда его теперь? В тюрьму? В лагерь? – прошептала Маша.
Илья молча помотал головой.
В лунном свете ее лицо казалось прозрачным, огромные мокрые глаза мерцали. Илья быстро увел ее в ванную, включил воду и сказал:
– Они его сразу, там, в военкомате.
– Что?!
Конечно, она уже поняла, но не хотела верить.
– Пристрелили, – сквозь зубы процедил Илья и отвернулся.
– За кусок картона? – прошептала она. – За дерьмовую картинку в раме?
Илья сильней включил воду, обхватил Машу, ее трясло и качало, она могла упасть.
– Все отняли у него, все… Родителей расстреляли… – бормотала она сквозь страшные, глухие всхлипы.
Иногда получалось слишком громко, шум воды мог не заглушить. Илья прикрывал ей рот ладонью, вытирал слезы.
– Господи, спасибо, не дожила до этого бабушка… Нельзя обижаться на партию, нельзя обижаться на партию… Танцуй, Маинька, главное, танцуй… А Маиньку погнали на бойню, на минные поля, необученного, на снег, в лютый холод, в летнем тряпье. Зачем? За что?
Илья чувствовал, как дико, страшно стучит ее сердце, дрожь не унималась, дыхание стало слишком быстрым и сбивчивым. Надо было уложить ее, в ванной холодно, стоять на кафельном полу больше невозможно, но в спальне воду не включишь, там слышно.
– Без ноги остался, не в бою, из-за их тупости, паскудства! Мало им ноги? Сволочи… Живого человека… За кусок картона… Это был просто нервный срыв…
«Это был поступок, безумный, бессмысленный, но человеческий, – подумал Илья, – надо бы валерьянки ей дать».
Но он не мог разжать рук, отойти от Маши хоть на минуту, боялся, что упадет или крикнет слишком громко.
– Май не выдержал, потому что он человек, – произнесла Маша тихо, почти спокойно.
– Пойдем спать. – Илья вытер ей слезы, но они опять полились.
– «Пламя Парижа», кабриоль, фуэте, старалась, дура, кукла заводная… «заслуженную» дадут… Кусок картона! Идолище тупое! Будь он проклят!
Илья поспешно прикрыл ей рот ладонью, почувствовал, как стучат у нее зубы, прошептал:
– Ну все, все, маленькая, любимая моя, прошу тебя, пожалуйста, не надо, мы не одни…
Она застыла, перестала не только бормотать, но, кажется, и дышать тоже. Отстранилась, подняла на него красные мокрые глаза, покорно, бессильно кивнула. Он умыл ее теплой водой, взял на руки, отнес в постель, укутал одеялом, вернулся в ванную, выключил воду, нашел в аптечке флакон валерьянки.
Маша выпила, постукивая зубами о край рюмки. Илья лег рядом, обнял и зашептал ей на ухо какую-то ерунду, пытаясь выстроить очередную конструкцию из утешительных слов.
* * *
Вернер встретил Эмму бодрым возгласом:
– Привет, дорогуша, как раз к обеду. Агнешка вчера вполне успешно сходила в лавку. Чувствуешь, как пахнет?
Эмма принюхалась, снисходительно кивнула.
– Да, неплохо.
Стол был накрыт. Вернер уселся на свое обычное место, рядом с тарелкой лежала открытая тетрадь. Он сосредоточенно читал, крутил в пальцах самописку, делал пометки.
«Все играет в свои игрушки, – с грустью подумала Эмма. – Мог бы кафедрой руководить, были бы ученики, публикации, почет и уважение».
– Извини, дорогуша, увлекся, – пробурчал он, не отрываясь от тетради, – еще три минутки, и будем обедать.
– Да уж, увлеклись, – вздохнула Эмма, – забыли обо всем на свете. А я вам кое-что принесла, – она кивнула на диван, где стоял высокий картонный пакет.
– Что это?
– Посмотрите.
– Мг-м, сейчас. – Он улыбнулся краем рта, но головы не поднял, не оторвался от своей тетради.
Эмма прикусила губу, пытаясь справиться с обидой, и быстро вышла из столовой. Заглянула на кухню. Полька стояла спиной к двери, переливала суп из кастрюльки в маленькую фарфоровую супницу. Эмма сухо поздоровалась. Вместо того чтобы ответить, полька вскрикнула и выронила половник.
«Ненавидит меня до дрожи, – подумала Эмма, – не желает смотреть в мою сторону. Разве так трудно ответить, произнести “добрый день”? Да что она себе позволяет?»