Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
Барышня уставилась на него, открыла рот, потом зачем-то пожала ему руку и произнесла:
— Большая честь говорить с вами, товарищ Свешников. Вы лечите самого Владимира Ильича. Это огромная честь для меня. Я тоже хочу стать врачом. — Она сдвинула темные тонкие брови и, помолчав, добавила: — Клянусь, они ответят за это!
Михаил Владимирович вдруг вспомнил, как Таня рассказывала о товарище Бренер, героине Гражданской войны, и даже мелькнуло в голове имя: Мария. Маня. Профессор облегченно вздохнул про себя, потому что беседовать с барышней, обращаясь к ней «товарищ Бренер», ему было сложно.
— Машенька, вас кто-то обидел?
— Ха! Пусть кто попробует! Вот что, надо сразу телефонировать Феликсу Эдмундовичу! Где тут у вас аппарат?
— Зачем, позвольте узнать?
— Чтобы прекратить безобразие!
— Маша, будьте любезны, объясните, что произошло? — попросил профессор, почти не надеясь получить внятный ответ, однако получил.
— Вашу Таню арестовали.
Он, конечно, испугался, но не слишком. Записал на бланке для рецептов: «ордер — Уншлихт, мандат — Иванов». Поблагодарил Маню, спокойно поднялся к себе в кабинет и позвонил Ленину.
Трубку взяла Фотиева, долго не хотела звать вождя к аппарату, пыталась выяснить, в чем дело. Наконец трубку взял Ленин. Выслушал, крикнул примерно так же, как кричала товарищ Бренер: «Безобразие!» — и пообещал разобраться.
Михаил Владимирович позвонил Бокию.
— Вы уверены, что барышня не ошиблась и ордер действительно подписан Уншлихтом? — спросил Глеб Иванович.
У профессора в солнечном сплетении образовался твердый ледяной комок. Он вспомнил, что Дзержинский ездит по Сибири, инспектирует железные дороги, добывает зерно для весеннего сева и на Лубянке сейчас главный этот самый Уншлихт. С ним у Бокия отношения скверные, он человек Сталина.
«Они нарочно это устроили, пока нет Дзержинского! — подумал профессор и тут же спросил себя: — Кто — они? Я что, подозреваю какой-то особенный заговор? Ерунда! Заговоров и интриг у них много, это их стихия, но при чем здесь моя Таня? Зачем она им?»
Бокий велел сидеть и ждать у аппарата, обещал перезвонить, как только станет что-либо известно.
Заглянула Лена Седых. Оказалось, что профессора ждут на вечерний обход. Он никак не мог уйти из кабинета, впрочем, хватило двух слов, чтобы Лена все поняла.
Комок в солнечном сплетении твердел, мешал дышать. Надо было срочно чем-то занять себя. Михаил Владимирович принялся наводить порядок в ящиках стола, но скоро обнаружил, что бессмысленно перебирает бумажки, и больно прищемил палец, задвигая ящик. Мысль о заговоре все никак не оставляла его, упрямо пульсировала в мозгу. Будь Дзержинский сейчас в Москве, хватило бы одного звонка. Конечно, Железный Феликс недавно грозил, намекал, но он бы не посмел арестовать дочь профессора Свешникова. Тем более прекрасно знает, арестовывать ее не за что.
Михаил Владимирович чувствовал пустоту и тщетность своих рассуждений. Не стоит сразу паниковать. Скорее всего, арест Тани бюрократическая ошибка, недоразумение.
Он попытался читать, раскрыл наугад первую попавшуюся книгу. Не сумел понять ни строчки, как будто текст был написан на каком-то незнакомом языке.
Просидев еще несколько минут неподвижно, профессор обнаружил, что молится про себя. Только на это он был сейчас способен.
Телефонный звонок заставил его вскочить. Он так резко схватил трубку, что едва не сшиб аппарат.
— У нас на Лубянке среди заключенных ее пока не нашли, — прозвучал в трубке мрачный голос Бокия. — Уншлихт на совещании, как только освободится, я свяжусь с ним.
— А Иванов? Иванова нашли?
— Успокойтесь. Отправляйтесь домой. Уже поступило распоряжение от Владимира Ильича. Всех, кого нужно, подняли на ноги. Я послал телеграмму Феликсу в Томск.
— Глеб Иванович, давайте я сам приеду к вам, на Лубянку, я не могу просто сидеть и ждать!
— Ни в коем случае! — резко выкрикнул Бокий и добавил, уже мягче: — Зачем вам приезжать? Вероятно, ее там нет. Впрочем, я проверю еще раз.
— Где же она?
— Михаил Владимирович, я бросил все свои дела и занимаюсь поисками. А вы, вместо того чтобы помогать мне, мешаете, отнимаете время. К вечеру все разъяснится. Отправляйтесь домой. Я позвоню.
— Так уже вечер. Подождите, Глеб Иванович, еще одну минуту. Когда вернется Федор?
Но Бокий положил трубку.
На ватных ногах профессор вышел из кабинета, спустился вниз, сел в автомобиль прямо в халате и, пока ехал, все время думал: «Вдруг Бокий позвонит домой, а там только няня и Мишенька? Они ничего не поймут, перепугаются».
В квартире было тихо. Никто не встретил Михаила Владимировича, только Марго прискакала, вскарабкалась к нему на плечо. Он сразу прошел в детскую. Миша лежал в кроватке, рядом сидела няня.
— Наплакался, спит, — сообщила она шепотом. — Таня обещала ему кукольный театр, а вот до сих пор нет ее.
— Где мама? — сквозь сон пробормотал Миша.
Михаил Владимирович наклонился, поцеловал его, обнаружил, что ребенок пылает. И без термометра было ясно: не меньше тридцати восьми.
— Дед, где мама? — всхлипнув, повторил Миша.
— Задержалась в университете. Ну-ка, открой рот, я горлышко посмотрю.
— Ничего не болит, хочу в кукольный театр, где мама?
Миша хныкал, не давал смотреть горло, отталкивал трубку фонендоскопа, крутился так, что невозможно было прощупать железки, и чуть не разбил термометр. Няня пыталась помочь, удержать его, заговорить. Марго уселась к нему на подушку, гладила по голове, бормотала что-то на своем обезьяньем языке. Но он ничего не хотел слышать, доводил до исступления себя, деда, няню, повторяя:
— Где мама?
Уговоры заняли минут сорок. Наконец удалось посмотреть горло, оно было распухшим и красным, с характерным сероватым налетом.
«Дифтерия», — прошуршал в голове профессора какой-то чужой ехидный шепоток.
Михаил Владимирович бросился к телефону, позвонил в больницу, попросил, чтобы кто-нибудь срочно привез ему противодифтерийную сыворотку. И тут же набрал номер Бокия, но того не было на месте.
Оставалось ждать, снимать шпателем и отсасывать через трубочку дифтеритные пленки, делать уксусные компрессы, чтобы немного сбить жар, врать, что маму задержали в университете, а потом попросили подежурить в госпитале, и слышать это бесконечное, мучительное:
— Где мама?
А Бокий все не звонил, и не звонили из больницы. Достать свежую сыворотку было трудно. К десяти вечера Миша уснул, но метался, всхлипывал, кашлял. Пришел Андрюша и тут же убежал, заявив, что сыворотку раздобудет сам, у одного приятеля есть знакомый барыга, и задорого можно купить любые лекарства.
Михаил Владимирович дал ему денег, и на вопрос, где Таня, ответил то же, что отвечал Мише: задержали, попросили отдежурить.
— Она прошлую ночь дежурила, как она выдержит? — спросил Андрюша.
— Ну, ты же ее знаешь, — Михаилу Владимировичу удалось изобразить улыбку, впрочем, довольно фальшивую.
В одиннадцать он решился позвонить Бокию домой. Трубку взяла Лена.
— Папа вернется сегодня очень поздно. Что-нибудь передать?
— Нет, спасибо.
В полночь явился Валя Редькин, принес сыворотку, рассказал, что с ним связалась Лена Седых.
— Представляете, даже в Солдатенковской сыворотка просроченная. Достал свежую каким-то чудом, через знакомого провизора. Сказал, что для вашего внука, так он даже денег не взял, вот еще передал шпатели, трубки и кучу каких-то снадобий.
Комок в солнечном сплетении слегка подтаял. При дифтерии главное ввести сыворотку вовремя. Миша немного похныкал от укола, но потом сразу уснул. Няня давно уж дремала в кресле у его кроватки. Михаил Владимирович поднял ее, отвел к ней в комнату, уложил, заверил, что теперь все будет хорошо. И услышал, как она пробормотала сквозь сон: «Где Таня?»
Валя ждал профессора в кухне. На примусе кипел чайник.
— Ордер действительно подписал Уншлихт, и это очень скверно. Ленин отдал устное распоряжение, ему пообещали разобраться, но предупредили, что обвинения весьма тяжкие. Глеб не звонит потому, что ему нечего сказать.