Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
Старики зашагали вперед и заговорили по немецки. Зубов с изумлением слушал.
— Федя, я всегда знал, что ты сумасшедший. Успокой меня, скажи, ты вернулся, чтобы опять искать белого всадника?
— Нет, Дассам, белого всадника я давно уж не ищу, мы скоро встретимся с ним. Ты отлично знаешь, зачем я вернулся.
— Федя, нельзя вмешиваться. И почему ты решил, что у нас получится?
— У нас? Ты сказал, у нас? Значит, все-таки поможешь?
— Я ничего тебе не обещал и участвовать в твоих дурацких играх не буду.
— Не будешь? А зачем в таком случае ты вытащил на свет Божий свою говорящую стекляшку?
— Извини, Федя, это не твое дело. Просто мне понравилась женщина, захотелось ее порадовать. Ну, так почему ты думаешь, что эпоха Хзэ кончилась?
— Его куклы быстро ломаются. Они выдают себя гримасами бесноватых. Он не может создать полноценное орудие с высоким интеллектом. Каждая попытка сотворить орудие заканчивается провалом. Получаются тупые кохобы. Но главное, ему нужен препарат. Ты понимаешь, что это значит?
— Федя, это ничего не значит. Он всегда хотел единолично владеть и распоряжаться препаратом.
— Да. Но теперь он пожелал использовать его для себя.
— Он врет. Он никогда не открывает своих истинных намерений. Препарат ему противопоказан, и он понимает это не хуже нас с тобой. Или ты думаешь, он настолько ослаб, что возомнил себя человеком?
— Именно так, Дассам. Он ослаб. Он спешит, паникует. У него нет новых идей.
— Федя, у него есть идея.
— Война между мужчинами и женщинами? Дассам, но это бред. Идея тупа и бесплодна, как и его куклы.
— Он почти нашел орудие с высоким интеллектом.
— Кого ты имеешь в виду?
Зубов заметил, что голос Агапкина дрогнул. Впереди, в блуждающих лучах, возникла лестница. Старики ускорили шаг.
— В-вот, уже п-пришли, — прошептал Рустам на ухо Ивану Анатольевичу.
— Ты знаешь, о ком я говорю, — сказал Дассам, — ты также знаешь, что вмешиваться нельзя, никому, тебе тем более. Это ее выбор. Если она согласится, за такого адепта он точно получит отсрочку. Молись, чтобы она отказалась.
Старики остановились в нескольких метрах от лестницы. Агапкин вдруг заговорил по русски:
— Ты, старый злобный огрызок, мало тебе четырехсот лет? Так ни хрена ты не понял! Грязная бесчувственная ледышка! Вот поэтому тебя не отпускают! Я уйду к белому всаднику, а ты останешься, будешь тут дворником еще тысячу лет!
Пыхтя, отдуваясь, Агапкин стал карабкаться вверх по лестнице. Дассам стоял внизу, задрав голову, придерживая иссохшей рукой свою ушанку и кричал слабым, сиплым голосом по русски:
— Федя, подожди, куда ты полез? Ты не сумеешь сам открыть люк, он тяжелый!
Агапкин замер посередине лестницы, повернулся, посмотрел вниз, оторвал руку от перекладины и ткнул пальцем в Дассама:
— Вот, Ваня, полюбуйся, мой знакомый дворник, о котором я тебе говорил!
Федор вернулся в пансион около восьми вечера. В гостиной горел торшер. Фрау Зилберт мирно вязала в кресле. Он хотел пожелать спокойной ночи и пройти в свою комнату, но фрау указала спицей в темный угол у камина и сообщила:
— К вам опять посетитель.
Из угла торчали вытянутые ноги в щегольских башмаках на толстой резиновой подошве. Посетитель спал, развалившись в кресле. Лицо его скрывала шляпа, надвинутая на нос.
— Очень приятный юноша, — прошептала фрау, — ждет вас с семи часов.
Приятный юноша зашевелился, потянулся, снял шляпу, зевнул, открыл карие глазищи, улыбнулся во весь рот, вскочил и обнял Федора.
Если бы до отъезда Бокий не показал фотографии, Федор ни за что не узнал бы Осю, он помнил маленького умирающего старичка, помнил тощего слабенького мальчика с младенческим пушком на голове. Теперь перед ним стоял невысокий стройный молодой человек, с чистым смуглым лицом, чернобровый, белозубый, излучающий какую-то невероятную веселую энергию, хотя только что проснулся, позевывал, тер глаза.
— Вы вместе учились? — спросила фрау Зилберт.
— Да, — поспешил ответить Ося, — в одной гимназии, в Москве. Господин Агапкин всегда получал отличные оценки, хотя совершенно ничего не знал, а я знал все, но едва дотягивал до удовлетворительных результатов. Он умел болтать без умолку, и голос у него был такой противный, что преподаватели хотели только одного: чтобы он замолчал. Но он говорил, говорил, пока не добивался высшего балла. Тогда становилось тихо, и все радовались. Я же, напротив, боялся открыть рот. Вот так, с первого до последнего класса, он болтал, я молчал. Теперь наоборот, я болтаю, он молчит.
У Оси был великолепный немецкий, словно он всю жизнь говорил на этом языке. Фрау слушала его треп с нежной улыбкой, глядела на него, как на родного внука.
— Пойдем, однокашник, у нас мало времени, — сказал он Федору по русски, — в семь утра я должен быть в Париже.
— Сегодня?
— Конечно. Что ты так смотришь? В четыре поймаю аэроплан великого Юджина Матти. — Он повернулся к хозяйке, галантно поклонился и затараторил по немецки: — Спокойной ночи, милая фрау Зилберт, очень приятно было с вами познакомиться, передайте огромный привет вашей красавице внучке и скажите, что она непременно станет звездой синематографа.
Когда Ося надевал свой плащ, Федор увидел в зеркале, что они правда выглядят ровесниками, хотя Осе только семнадцать, а ему тридцать два. Древний паразит как будто уравнял их.
«Знает или нет? — думал Федор, глядя на Осю. — Может, стоит поговорить с ним об этом?»
— Погуляем по Тиргардену, погода отличная, — заявил Ося и отправил последнюю, прощальную улыбку фрау Зилберт.
Моросил холодный дождь, дул ледяной ветер.
— Надо было хотя бы зонтик одолжить у доброй фрау, — заметил Федор.
— Нет смысла. Дождь слишком косой для зонтика. К тому же скоро кончится, тучи разойдутся. Погода должна стать летной. Иначе меня отчислят из Сорбонны.
У Федора голова шла кругом. Он не перебивал, не задавал вопросов. Поднял воротник, шагал рядом с Осей по темной пустой аллее Тиргардена.
— Так вот, Юджин Матти, великий авиатор, наполовину англичанин, наполовину итальянец. Я уже написал о нем пару репортажей для журнала «Флайт». Сегодня в четыре он взлетает с берлинского аэродрома на новой модели фирмы «Скайрингс», он сейчас отрабатывает ночные полеты. Обещал подбросить меня до Парижа. В девять я обязан сидеть перед экзаменаторами и сдавать Древний Египет. К половине третьего мне нужно подойти к отелю «Штерн». Лючия, жена Юджина, поедет на автомобиле в аэропорт, обещала меня прихватить. Так что времени в обрез.
В ночном парке не было ни души. Дождь кончился, ветер гнал тучи, над верхушками деревьев иногда мелькала круглая оранжевая луна. Осю интересовало все. Как выглядит сейчас Таня, когда сделал первые шаги и произнес первые слова Миша, которого он пока еще не видел, но очень хотел познакомиться. Здоровье старой няни. Первая любовь Андрюши.
Шли быстро, но все равно замерзли. Ося остановился, взглянул на луну, сказал:
— Полночь. Тут рядом есть ночная пивнушка. Пойдем греться.
В пивнушке щипало глаза от папиросного дыма, в дыму носились, как призраки, грудастые кельнерши с гирляндами огромных кружек. Ося провел Федора в следующий зал. Там играл маленький оркестр, парочки отплясывали чарльстон.
— Мы будем танцевать? — изумился Федор.
Вместо ответа Ося выдал несколько вполне профессиональных па. Федор застыл в растерянности. Ося, продолжая легко отплясывать, начал говорить или почти напевать в такт музыке:
— Надо согреться. Пиво я терпеть не могу. Сосиски тут с душком. Сейчас будут играть степ, я научу тебя, каждый врач обязан мастерски бить чечетку. Она разгоняет кровь, лечит меланхолию, способствует правильному пищеварению и отлично прочищает мозги. Вот, как раз подходящая музыка. Смотри, я начинаю. Повторяй мои движения.
Федор послушно принялся вслед за Осей бить чечетку, сначала неловко, потом все лучше.