Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
Профессор остановил его, грустно вздохнул и покачал головой:
— Владимир Ильич, я не стану удалять вашу липому ни за какие деньги. Жалованья мне хватает, и дело вовсе не в этом. Поймите, наконец настал момент, когда следует отделить зерна от плевел, лечение реального, сложного вашего недуга от всех этих сомнительных политических игр. Да, я уже догадался, что по каким-то неизвестным мне причинам вас в апреле должны прооперировать. Сейчас еще не поздно, времени довольно, чтобы как-то скорректировать эти странные планы. В конце концов инсценировать хирургическую операцию значительно проще, чем покушение и ранение.
— Нельзя, батенька, никак нельзя, — спокойно и грустно возразил Ленин. — Время изменилось, тогда был угар, хаос. Нынче у нас на дворе уже не восемнадцатый, а двадцать второй год. Пулю придется вытащить, все должно быть по настоящему. Больничная палата, надрез, шов. Она давит, душит меня, я ее постоянно чувствую, от этого совсем не сплю.
Разговор вернулся к своему началу, продолжать его можно было бесконечно, как сказку про белого бычка. Профессор слишком скверно чувствовал себя, чтобы идти по второму кругу, и произнес устало:
— Владимир Ильич, отпустите меня.
— Что?! Вы опять? — гневно воскликнул вождь.
— Нет нет, — спохватился профессор, — я не о том, я уже понял, за границу мне путь заказан. Я имею в виду, отпустите меня сейчас домой, мне нездоровится.
— А, конечно, у вас усталый вид, вам надо отдохнуть, замучились вы со мной. Ну, ступайте, выспитесь хорошенько. Погодите! У вас ведь внук маленький, вон там, на полке коробка. Возьмите. Игрушечный «Роллс Ройс», очень тонкая работа. Красин привез из Лондона, я хотел вам отдать для внука, да запамятовал. Возьмите. У него ведь скоро день рожденья.
День рожденья у Миши был двадцать шестого октября, а сейчас февраль. Но Михаил Владимирович не стал ничего уточнять, коробку взял, поблагодарил за подарок, вышел на заплетающихся ногах, думая только о том, чтобы скорее добраться до постели, принять пирамидону и заснуть.
В прихожую вышла Крупская проводить его, принялась расспрашивать, он коротко ответил, что был небольшой припадок, но удалось купировать, сейчас все в порядке.
— Вы плохо выглядите, — заметила Крупская.
— Да, Надюша, не одну тебя я извожу своей проклятой хворью и скверным характером, — раздался голос Ленина.
Он тоже вышел проводить профессора, стоял, кутаясь в старую шаль, хитро улыбался и, прежде чем за Михаилом Владимировичем закрылась дверь, успел картаво крикнуть:
— А пулю вытаскивать будете все-таки вы, батенька, другому никому не дамся, другой зарежет обязательно! С превеликим удовольствием зарежет!
Соня молча сидела перед приборами. Ей казалось, что прошло всего несколько минут, на самом деле уже давно стемнело, был поздний вечер.
— Ну, мы поедем наконец? — спросил Дима.
— Да, сейчас.
Пальцы ее быстро забегали по клавиатуре. Дима терпеливо ждал еще полчаса. Наконец Соня принялась выключать приборы, убирать пробирки, плошки, стеклышки. Она двигалась медленно, вяло, не произнесла ни слова и на вопрос Димы: «Тебе помочь?» — только помотала головой.
Он смиренно терпел ее молчание. Она обещала, что все объяснит, когда сможет, и просила не задавать вопросов.
Кабинет Орлик оказался заперт. В коридорах и на лестнице не было ни души. Из под двери каптерки, где ждал Фазиль, сочился слабый свет. Дима постучал.
— Входи, открыто! — ответил веселый голос Фазиля.
Они очутились в маленькой комнате, удивительно уютной и обжитой. Диван, накрытый клетчатым пледом, обшарпанный старый буфет, круглый стол, синий абажур настольной лампы — все это никак не вязалось с унылыми казенными корпусами, бескрайней степью, кафелем и цинком лаборатории.
За столом Фазиль и старик дворник пили чай из больших цветастых кружек.
— Добрый вечер, — сказал Дима.
Старик приветливо кивнул и улыбнулся. У него не было зубов. Розовые младенческие десны. Соня улыбнулась в ответ, но продолжала молчать.
— Наконец-то вы спустились, я думал, мы сегодня тут будем ночевать, — сказал Фазиль. — Чаю хотите?
— Спасибо, лучше уж поедем скорее, — рассеянно ответил Дима.
Он не мог оторвать взгляд от лица старика. Сморщенное, маленькое, с непомерно большим широким лбом, оно было темным, как у мулата. Цвет глаз казался совершенно нереальным. Золотым. Если бы не глаза, Дассам был бы определенно похож на Агапкина. Детская хрупкость обоих стариков наводила на мысль о чем-то ангельском или инопланетном. Но все-таки облик Федора Федоровича казался более земным, привычным. Может, из-за вставной челюсти или потому, что глаза у него были совсем другие. Никогда они не светились. Дима даже не мог вспомнить, какого они цвета, Агапкин щурился постоянно.
— Ну, ладно, тогда поехали, — Фазиль встал, потянулся с хрустом, — авось к часу ночи доберемся до города.
Дима догадывался, что у Сони должно быть множество вопросов к этому таинственному дворнику, и ждал, когда она решится задать хотя бы один. Но она молчала, смотрела на старика, а тот смотрел на нее.
«Она просто не знает, с чего начать. Да, я ведь тоже мог бы спросить, но не решаюсь, боюсь ляпнуть глупость. Скажите, уважаемый Дассам, сколько вам лет? Откуда и зачем у вас этот шрам на макушке? Почему он пульсирует? Что, у вас правда не закрылся младенческий родничок? Вы помните русского путешественника Никиту Короба? Вам известно происхождение хрустального черепа? Доктор Макс говорил о грядущей войне между мужчинами и женщинами. Может, он просто бредил? За что его убили? Для чего Хоту нужно, чтобы Соня исследовала его кровь? И почему она так долго молчит?» — все это за долю секунды пронеслось у Димы в голове.
И вдруг тихий старческий голос произнес:
— Она молчит потому, что ей нужно подумать.
Старик глядел на Диму со своей младенческой беззубой улыбкой, и глаза все так же странно светились. Он говорил по русски почти без акцента, четко и внятно, несмотря на отсутствие зубов.
— Что такое инициация? — неожиданно для себя выпалил Дима.
— Ритуал посвящения.
— Это я знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Ладно, попробую сформулировать иначе. Какой именно ритуал должна пройти Соня?
— Она ничего не должна.
— Но они могут заставить.
— Они могут только пугать и лгать.
— В чем заключается опасность для Сони?
— В ней самой.
Что-то звякнуло, Дима оглянулся. Фазиль стоял у двери и нетерпеливо подкидывал на ладони ключи от машины. Соня сидела на диване и дремала, прислонившись головой к высокому валику. Старик Дассам задумчиво жевал размоченный в чае сухарь, глаза его были прикрыты сморщенными коричневыми веками без ресниц.
— Ну, вы даете, ребята, — сказал Фазиль, — она хотя бы сидя уснула, а ты вообще спишь стоя, как конь.
— Я сплю? — Дима тряхнул головой.
— Ага. Кстати, учти, ты во сне разговариваешь. Ну, буди свою ученую женщину, пора ехать.
Старик прожевал кусок сухаря и произнес что-то совершенно непонятное. Фазиль ответил ему по шамбальски. Дима подошел к Соне, осторожно тронул ее плечо.
— А? Что, уже приехали? — спросила она сквозь долгий зевок.
— Еще не выезжали, — ответил Фазиль. — Дассам говорит, скоро начнется буран. Нижний буран, очень неприятная вещь, поднимает снег с земли.
Соня встала, застегнула молнию куртки.
— Дассам, скажите, как чувствует себя Лейла? Как ее палец?
Старик улыбнулся и зашамкал что-то. Фазиль подошел к нему, склонился к самому уху, поговорил по шамбальски, потом повернулся к Соне.
— У Лейлы все хорошо, рана заживает. Дассам сказал… сейчас, я попробую перевести, чтобы вы поняли, в общем, это такая древняя шамбальская поговорка. Кто облегчил физическую боль другому, тот сократил дни земной жизни Хзэ. Кто облегчил душевную боль другому, тот сократил годы земной жизни Хзэ. Кто победил собственный страх, победил Хзэ. Слушайте, мы поедем или нет?