Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
— Ах, да, я вас вытащил из постели. Понимаю. Слушайте, давайте позавтракаем, а? Его будут готовить минут тридцать. Милости прошу ко мне, выпьем кофе. У меня настоящий, бразильский.
Небольшой уютный кабинет Тюльпанова был обставлен по домашнему, старинной мебелью темного дерева, вдоль стен, от пола до потолка, книжные полки. Пол застлан мягким узорчатым ковром. Удобные кресла в полосатых чехлах. На кушетку небрежно брошен вязаный плед, подушка. Единственное, что нарушало старорежимную гармонию — огромные портреты Ленина и Троцкого, изнутри, вдоль рам, украшенные причудливым цветочным орнаментом.
— Кофе люблю варить сам, на спиртовке. Кофейник, видите, настоящий, турецкий.
Тюльпанов поставил на стол серебряную вазочку с печеньем, из ящика извлек плитку шоколада. Михаил Владимирович подошел к телефонному аппарату.
— Я, с вашего позволения, позвоню домой?
— Да, конечно.
Трубку взяла Таня.
— Он проснулся, — сообщила она мрачно, — тихий, виноватый. Уверяет, что это в последний раз. Няня решилась спросить его про ложки, он искренне оскорбился. Клянется, что не прикасался к ним. Знаешь, я ему верю. Ну, а у тебя что происходит, папа? Ты совсем не успел поспать.
— Вернусь, высплюсь. Операция небольшая. Аппендицит.
— Хорошо. Я убегаю в университет. У Миши кашель прошел. Андрюша обещал погулять с ним сегодня, у няни голова кружится, Миша бегает, как угорелый, она за ним угнаться не может. Да, твоя морская свинка вроде бы раздумала подыхать, поела даже.
У Михаила Владимировича пересохло во рту, сердце забилось быстрее.
— Поела? Ты сама это видела?
— Я видела пустой лоток. Воду она тоже выпила.
— Уф-ф, слава богу. Что она теперь делает?
— Веселится, пляшет и поет.
Пока Михаил Владимирович говорил, Тюльпанов внимательно следил, как поднимается пена в медном кофейнике, но все-таки упустил момент. Пена с шипением залила огонек спиртовки. Тюльпанов тихо выругался и проворчал:
— Плохая примета. Плохое начало дня. Ужасно, перед такой ответственной операцией. Теперь вот руки дрожат.
Руки у него правда тряслись. Он едва сумел разлить кофе по чашкам, половину расплескал на блюдечки и на стол. Принялся искать салфетку, не нашел, достал большой носовой платок и стал неловко вытирать кофейные лужицы.
— Николай Петрович, полно вам, — сказал Свешников. — Операция несложная, к тому же резать буду я, а не вы. Зачем так нервничать?
Тюльпанов аккуратно сложил платок, убрал в карман, однако тут же вытащил, встряхнул, скомкал в кулаке и швырнул в мусорную корзину.
— Не знаю. Не понимаю. Впрочем, это пустое, не обращайте внимания, пройдет. Я давно уж хочу спросить вас, как продвигаются опыты?
— О чем вы, Николай Петрович? Какие опыты?
— Простите великодушно, я невольно слышал, как вы говорили с дочерью, мне показалось, речь шла о каком-то подопытном зверьке.
— О морской свинке.
— Вы испробовали на ней препарат?
— Я пересадил ей вилочковую железу, — быстро соврал профессор.
— Любопытно. Этот опыт тоже связан с омоложением?
— Омоложение ни при чем. В данный момент меня интересуют вопросы иммунитета. А препарата у меня не осталось, добыть его пока невозможно.
— Я знаю, — Тюльпанов нахмурился, выразительно вздохнул и принялся расхаживать по кабинету. — Чудовищная история. К вам в восемнадцатом подселили какого-то мерзавца, он расстрелял вашу уникальную лабораторию, убил всех подопытных животных. Варварство, слов нет. Могу представить, что вы тогда пережили. Позвольте еще вопрос, может, нескромный, однако чисто теоретический. Если бы, допустим, опыты продвинулись, появился бы более или менее очевидный результат, вы бы сами решились?
Он остановился, уставился куда-то вбок, мимо профессора, тревожными красноватыми глазами.
— Нет, — Михаил Владимирович улыбнулся и взял печенье, — нет, Николай Петрович. Я бы не решился. Скажите, где вы раздобыли это кондитерское чудо? Изумительно вкусно. Помнится, у Филиппова продавались такие маленькие крендельки с корицей, вот, очень похоже.
Тюльпанов уселся наконец в кресло, отхлебнул кофе.
— Жена испекла. А вы лукавый человек, Михаил Владимирович. Я был с вами откровенен, может, напрасно? Все никак не могу вас раскусить.
— Зачем раскусывать меня? Не надо. Я не орех, не куриная косточка.
— Остроумно. Опять уходите от прямых ответов. Знаете, многие говорят, вы человек холодный, надменный, чрезвычайно скрытный. Не любят вас, Михаил Владимирович. Коллеги, собратья не любят. Я даже слышал, что вы владеете приемами древней жреческой магии, потому вас так ценит Ильич, вы будто бы приворожили его.
Тюльпанов замолчал, впервые взглянул прямо в глаза Михаилу Владимировичу, но мгновенно отвел взгляд.
— Повезло мне вовремя родиться, — пробормотал профессор, — лет триста назад где-нибудь в Испании, во Франции не избежать бы мне костра Святой инквизиции.
— Не думаю. Инквизиторы тоже болели и нуждались в надежных докторах. Вас бы вряд ли тронули. Жгли мошенников, самозванцев, еретиков. Людей лояльных и полезных не трогали.
— А я разве не еретик? Самый что ни на есть. Впрочем, ладно. Дурацкий какой-то разговор, — профессор зевнул, потянулся, хрустнув суставами. — Няня права, стар я для бессонных трудовых ночей. Будьте любезны, Николай Петрович, налейте еще вашего чудесного кофе.
Тюльпанов вылил ему в чашку все, что осталось в кофейнике, закурил и улыбнулся удивительно сладко.
— Да, вы правы, разговор дурацкий. А все-таки магический элемент в вашем мастерстве присутствует. С точки зрения диалектического материализма чушь полнейшая, мракобесие. Однако я много раз видел своими глазами, как вы оперируете, это, знаете ли, впечатляет. Поневоле уверуешь в колдовскую силу.
— Не надо, Николай Петрович, не верьте в колдовскую силу. Здоровее будете, — профессор опять зевнул и взглянул на часы, — минут через пять пора идти. Сколько лет нашему больному?
— Он семьдесят восьмого года.
— Значит, чуть за сорок. Выглядит старше. Почему вы его так боитесь?
— Я? Боюсь? — Тюльпанов опять сладко улыбнулся и даже подхихикнул. — Нет, дорогой мой профессор, вы совершенно превратно поняли меня. Я чувствую огромную ответственность за здоровье товарища Сталина, я горд великой честью, миссией, возложенной на меня волей народных масс.
Он медленно встал, распрямился, вытянулся, застыл, молитвенно сложив ладони у солнечного сплетения. Улыбка все еще не сползла, но лицо странно преобразилось, порозовело, стало радостной нежно персиковой маской, как будто даже структура кожи поменялась, уплотнилась, глянцевито заблестела.
Пожилой неглупый человек, опытный врач, любитель домашней выпечки и турецкого кофе, в одно мгновение превратился в куклу из папье маше.
— Товарищ Сталин — верный друг, ученик и соратник Владимира Ильича. Он прошел подполье, тюрьмы, ссылки, огонь Гражданской войны, не щадя себя, боролся за светлое будущее, готов был пролить кровь за идеалы коммунизма, за наше счастье. Кровь борцов… священная кровь… символ единства… храм всемирного благоденствия…
Если бы он запел петухом или прошелся на руках по кабинету, это показалось бы менее странным.
«Вот действительно магия, — изумленно подумал Михаил Владимирович. — Товарищ Сталин практически никто. Психопатический приступ? Бедняга помешался?»
Тюльпанов между тем замолчал, сник, рухнул в кресло, стал вяло жевать печенье.
— Да, в таком состоянии определенно нельзя оперировать, — сказал Свешников, — что с вами происходит?
— А что происходит? — Тюльпанов густо покраснел. — Что вы имеете в виду?
Михаил Владимирович не стал объяснять, допил кофе, закурил, избегая смотреть в глаза Тюльпанову, и облегченно вздохнул, когда в дверь постучали.
В операционной все было готово. Больной сидел на столе, свесив ноги. Профессор увидел сросшиеся второй и третий пальцы на левой ноге. Особая примета. Вообще весь он, Коба Сталин, состоял из «особых примет». Левая рука сантиметра на четыре короче правой. Ограниченная подвижность в области плеча. Черты простецкие, грубые. Оспины и пигментные пятна. Низкий лоб. Толстая короткая шея. Топорная работа. Но почему-то лицо притягивало взгляд, врезалось в память.